Мой художник. Чистый лист. Книга 2

Она разложила листы в ряд.

Она смотрела на них долго, и лицо у неё было такое, каким оно бывало у неё в машине, когда она считала, что известно.

— Кто это?

— Женщина, которая пять лет назад заказала мне портрет, — сказал Монджу. — Все три.

— Все три, — повторила инспектор Чон.

— Я видел её три раза, — сказал Монджу. — В пятницу вечером у метро, во вторник утром у книжного и в четверг поздно, там же. Двадцать минут, сорок минут и двадцать минут. Три места, три раза суток, три света. И у меня в голове три лица.

— Вы их путаете.

— Нет, — сказал Монджу. — Я бы путал, если бы они были похожи. Посмотрите на них. Между первым и вторым нет ни одной общей черты. Это не память, которая размылась. Размытая память даёт одно лицо и неуверенность. У меня три лица и уверенность.

Инспектор Чон подвинула к себе второй лист.

— Пять лет, — сказала она.

— Да.

— Вам было двадцать шесть. Вы её видели три раза по двадцать минут, пять лет назад, и Вы мне говорите, что помните все три лица точно.

— Я не могу вспомнить одно лицо, потому что их было не одно, — сказал Монджу.

Она посмотрела на него.

Это был один из тех редких случаев, когда она смотрела прямо, и он выдержал две секунды и перевёл взгляд на переносицу, как делал всегда.

— Господин Ким, — сказала инспектор Чон. — Я скажу Вам, что я вижу. Я вижу три очень хороших рисунка, сделанных человеком, который пять лет живёт с тем, что по его рисунку убили человека. Я вижу, что он всё это время пытался вспомнить, и не вспомнил, и это его не отпускает. И я вижу, что он придумал объяснение, при котором он не виноват в том, что не помнит.

— Да, — сказал Монджу. — Это тоже видно.

— И это Вас не смущает?

— Смущает. Я поэтому Вам их и принёс, а не оставил у себя.

Инспектор Чон встала.

Она отошла к окну, где на подоконнике стояла кружка с ячменным чаем, и постояла там спиной, и заговорила, не поворачиваясь, — а потом всё-таки повернулась: говорить в спину она не умела, и в этом была вся её выучка.

— Теперь второе, — сказала она. — И оно хуже первого. Вы понимаете, что Вы мне сейчас сказали как свидетель?

Монджу молчал.

— Вы сказали, что один и тот же человек может дать Вам три несовместимых лица, и Вы этого не заметите. Девять месяцев Вы делаете портреты по описаниям свидетелей. Мы по ним ищем. Суд по ним читает Ваши заключения. Хёнчоль с июля ходит и говорит всем, что художник — это фокус, и до сих пор ему никто не верил: нечего было предъявить. Вы мне сейчас предъявили.

Она вернулась к столу и сложила листы стопкой, ровно, постучав ими по столешнице.

— Если это уйдёт в бумагу, — сказала она, — у нас с Вами будет не одна женщина с тремя лицами. У нас будет восемь дел, в каждом из которых защита спросит одно и то же.

— Я знаю, — сказал Монджу.

— Знаете, — сказала инспектор Чон, и он услышал в этом слове усталость, а не насмешку.

Она положила стопку на угол стола, ближе к нему.

— Оставьте это себе.

— Вы мне не верите.

— Я Вам верю, — сказала она, и это было неожиданно, и он поднял голову. — Я верю, что Вы помните три лица. Я не верю, что их было три.

Он забирает листы — и рука останавливается: она говорит ещё одно.

— И вот что, господин Ким. Не приносите мне это по одному листу в месяц. Принесёте, когда у Вас к ним будет хоть что-нибудь, кроме Вашей головы.

* * *

Хван Ина позвала его к себе в тот же день, в третьем часу.

Кабинет у неё был маленький и тёплый, и на столе стояла корзинка с карамельками в разноцветных обёртках, которую в четыреста девятнадцатом знали все и о которой никто никогда не говорил вслух.

— Садитесь, господин Ким.

Он сел.

— По Чо, — сказала она, — Вы сделали хорошо. Я прочитала протокол. Там всё держится на том, что Вы догадались спросить не то, что спрашивают.

— Это спросила бы и она.

— Она бы спросила, — согласилась Хван Ина. — Через неделю.

Она достала из ящика бланк, подписала его, не читая, и отложила.

— У нас скоро будет дело, — сказала она. — Тяжёлое. Вы понадобитесь с первого дня, а не с третьего.

— Хорошо.

— Я не спрашиваю, готовы ли Вы, — сказала Хван Ина. — Я говорю, что будет.

Она сняла очки, и они повисли на цепочке.

— Господин Ким, Вы у нас девять месяцев, — сказала она. — За это время Вы ни разу ничего не попросили. Ни отгул, ни стол ближе к окну, ни чтобы Вам поменяли стул, который скрипит. Мне это не нравится.

— Мне подходит стул.

— Стул не подходит никому, — сказала капитан. — Я это к тому, что человек, который ничего не просит, обычно копит одну большую просьбу. Когда накопите, приходите сразу, не носите её по этажу.

Монджу подумал, что это самая точная вещь, которую ему сказали за девять месяцев, и что сказана она была очень доброжелательно.

— Как Вы вообще?

Монджу подумал, что за девять месяцев она задала ему этот вопрос дважды и оба раза не в тот день, когда его задают из вежливости.

— Работаю, — сказал он.

— Работайте, — сказала Хван Ина.

Она пододвинула к нему корзинку.

— Возьмите.

Он взял одну — зелёную, с мятой, — и она смотрела, как он берёт, и ряд у неё на спицах в этот день не шёл, потому что спицы лежали в ящике, и ящик был закрыт.

* * *

Вечером Монджу не стал класть папку под пустую.

Он положил её в сумку, вместе с планшетом и коробкой растушёвок, и застегнул сумку, и надел шарф, и посмотрел на одиннадцатый стол, на котором теперь не лежало ничего.

Пустая картонная папка так и стояла углом к углу, и под ней было пусто, и это было видно снаружи, и в первый раз за два месяца это не значило ничего.

В коридоре четвёртого этажа тянуло снизу, от входных дверей, но тянуло уже не тем, чем в феврале: снаружи пахло мокрым асфальтом и где-то за оградой жгли прошлогоднюю траву.

Монджу спустился, вышел и на середине парковки остановился.

Машина Чонсока стояла в дальнем углу, носом к забору, и снега на ней больше не было; было видно, что она серая и что на заднем сиденье стоят стопкой контейнеры, четыре или пять, и что верхний с синей крышкой.

Он постоял, посмотрел и пошёл к воротам.

Он не стал считать, сколько их.

Часть вторая. После встречи однокурсников

Глава 7

Её нашёл водитель разворотного кольца в Намъянджу в пять сорок утра.

Он выехал на кольцо, чтобы поставить машину, и увидел, что на скамейке под навесом кто-то сидит, и подумал, что пьяный, и хотел проехать мимо, и не проехал: сидящий был в одном ботинке.

Дальше всё было как положено: он позвонил, приехал патруль, приехала скорая, девушку увезли в районную больницу в Намъянджу, оттуда в Сеул. Материал ушёл к территориалам, территориалы посмотрели на место, откуда её увезли, и в понедельник в четыреста девятнадцатом на столе у Сыльги лежала папка в четыре листа.

Ким Севон, двадцать один год, студентка третьего курса.

Суббота, встреча однокурсников в ресторане на Аче-ро, двадцать восемь человек, отдельный зал с шести до одиннадцати. Вышла в начале двенадцатого. У перекрёстка компания разошлась. Дальше она шла к остановке одна, и дальше был автомобиль.

Между остановкой в Кванджин-гу и скамейкой под навесом в Намъянджу было тридцать четыре километра и шесть часов.

— Заявление есть? — спросила Сыльги.

— Есть, — сказал Бомин. — И заключение будет во вторник.

Он дописал время и добавил, глядя в лист:

— Она в объяснении говорит, что их было двое.

— А в чём тогда вопрос?

— В том, что след один, — сказал Бомин.

* * *

Хван Ина отдала ей дело сама и в кабинете, а не в комнате.

— Территориалы не потянут, — сказала она. — И им нельзя: там половина свидетелей — дети из хороших семей, а у них двое сотрудников на район. Возьми себе.

— Возьму.

— Возьми и сделай одну вещь, — сказала капитан. — Не отдавай её никому из мужчин на первый разговор. Не потому, что они плохие. Потому что она уже рассказывала это троим и все трое были мужчины.

Она отложила спицы — ряд шёл ровно и в этот раз, — и посмотрела поверх очков.

— И ещё, — сказала она. — Она говорит, что их было двое. Ты услышишь это в первый же час и решишь, что это ужас. Я тебе заранее говорю: может, и ужас. А может, и нет.

— Принято.

* * *

Ким Севон жила в Кванджин-гу, в двух кварталах от университета, в однокомнатной квартире с общей кухней на этаже, и в квартире было чисто и очень мало вещей.

Она открыла сама. Она была маленькая, тонкая, с чёлкой, отросшей на глаза, и в свитере с рукавами, натянутыми на кисти; на левой руке рукав был закушен и мокрый.

— Инспектор Чон, Кванджин-гу.

— Здравствуйте, — сказала Ким Севон. — Разувайтесь, пожалуйста. У меня тут ковёр.

Сыльги села к столу и поставила стул так, чтобы сидеть к ней лицом, всем корпусом, а не боком, — и Ким Севон это заметила и посмотрела на неё внимательнее.

— Я расскажу ещё раз, — сказала она. — Мне сказали, что придётся рассказывать много раз.

— Не сегодня всё, — сказала Сыльги. — Сегодня только то, что было снаружи.

— Как это?

— Улица, машина, дорога, место. Что видели, что слышали, куда ехали. Про остальное у меня есть заключение, и я его прочитаю сама.

Ким Севон посмотрела на неё, и на секунду у неё что-то сдвинулось в лице и тут же встало обратно.

— Хорошо, — сказала она.

И начала рассказывать.

Она говорила ровно, подробно и без единой паузы, тем голосом, каким рассказывают в третий раз: у первого рассказа есть дыры, у второго слёзы, у третьего нет ни того, ни другого — и слушать надо именно третий.

— Мы вышли в одиннадцать ноль пять.

— В начале двенадцатого, — сказала Сыльги, глядя в объяснение.

— В одиннадцать ноль пять, — сказала Ким Севон. — Там в объяснении написано «в начале двенадцатого», это я сама так сказала, я тогда ещё не смотрела. Потом посмотрела: я в одиннадцать ноль три написала подруге, что выхожу. Значит, ноль пять.

Она поправила и пошла дальше, и дальше поправляла всё время — свои же слова, чужие цифры, названия, — и делала это спокойно, как поправляют опечатку.

— На перекрёстке нас было шесть человек. Четверо пошли к метро. Мы с Мён Харин… нет. Харин ушла раньше, в десять десять, у неё смена. Мы там были без неё. Значит, я осталась с одним человеком, и он пошёл в другую сторону, и я пошла к остановке.

— Кто это был?

— Нам Кюсоп, — сказала Ким Севон. — Он организовывал встречу. Он спросил, довести ли меня, и я сказала, что не надо, и он пошёл. Он пошёл направо, к парковке.

Сыльги записала это левой рукой.

— До остановки сколько идти?

— Четыре минуты. Там прямо и один переход.

— Что было на остановке?

— Я до неё не дошла, — сказала Ким Севон. — Метров тридцать. Машина стояла у бордюра, серая или тёмная, я не знаю марку, я не разбираюсь. Задняя дверь открылась, когда я поравнялась.

Она остановилась.

— Дальше на меня надели куртку, — сказала она. — Сверху, на голову. И дальше я ничего не видела до самого конца. Совсем ничего. Даже когда мы приехали.

— Сколько ехали?

— Сорок минут или час. Я считала до трёхсот и сбилась.

— Что слышали?

— Дорогу, — сказала Ким Севон. — Радио не было. Один раз проехали что-то очень громкое, наверное, фуру. Потом стало без ям и без остановок, долго. Потом свернули, и дальше было плохо — гравий.

— На месте сколько пробыли?

— Не знаю, — сказала Ким Севон. — Долго. Там было холодно и пахло водой и соснами, и это я помню лучше всего, потому что куртка была на голове и я всё время дышала в чужую куртку, а пахло всё равно соснами.

— Как Вы поняли, что остались одна?

— По машине. Она уехала, звук отошёл, и стало очень тихо. Я досчитала до ста, потом ещё до ста, потом сняла куртку.

Она сказала это так же ровно, как всё остальное.

— Куртка осталась там?

— Я её бросила, — сказала Ким Севон и в первый раз за час посмотрела Сыльги в лицо. — Извините. Я не подумала. Мне потом сказали, что надо было взять.

— Кто сказал?

— В больнице.

Сыльги записала «куртка — площадка, осмотр» и подчеркнула два раза: осмотр площадки был назначен на среду, а до среды оставались ночь и дождь.

— Голос?

— Голос был.

— Один?

Ким Севон посмотрела в стол.

— Голос был один, — сказала она. — Их было двое.

* * *

В отделе это выслушали и записали.

— Она вам объяснила, почему двое? — спросил Хомин.

— Нет.

— То есть она просто это знает.

— Она просто это знает, — сказала Сыльги.

Заключение пришло во вторник. Сыльги прочитала его один раз целиком, потом второй раз с середины, потом закрыла папку и минуту сидела, положив на неё ладонь.

В заключении стояло изнасилование. Одно слово, одна строка, и больше в этой папке про это не было ничего.

И там было второе: биологические следы одного мужчины. Одного. Профиль в базе не значился.

— Один, — сказал Хёнчоль, когда она спросила. — Сейчас техник говорит прямо: один. Я вам могу сказать, чего там нет, и не могу сказать, чего там не было. Это разные вещи, инспектор, и я эту разницу говорю двадцать девять лет, и меня двадцать девять лет слышат наоборот.

— Принято, — сказала Сыльги.

Она постояла у его стола ещё немного. Сказанное им было важнее, чем он думал, и за двадцать девять лет его, кажется, действительно ни разу не услышали правильно.

— Хёнчоль. Напишите мне это отдельной строкой, — сказала она. — Вот ровно так, как Вы сейчас сказали. Про разницу.

Хёнчоль поднял на лоб огромные очки и посмотрел на неё.

— Это не пишут, — сказал он.

— А Вы напишите.

* * *

Место нашли в среду.

Это была старая площадка у водохранилища в Намъянджу, с одной стороны сосны, с другой съезд к воде; летом там ставят машины рыбаки, а в апреле не ставит никто. От площадки до разворотного кольца было два километра шестьсот метров по обочине.

Она прошла их одна, в темноте, в одном ботинке.

Куртки на площадке не было.

Её искали два часа: сначала осмотром, потом по кругу от площадки, потом по обочине и по кювету до самого кольца: бросить куртку и не заметить, как её уносит ветром, легче лёгкого. Куртки не было ни на площадке, ни в кювете, ни в соснах, ни в мусорном контейнере у съезда, ни у рыбацких мостков.

— Ветер, — сказал Ёнбин.

— Ветер, — согласился Хёнчоль. — Сейчас техник обращает внимание: с воскресенья тут было два дождя, и куртка, если она мокрая, никуда не летает. Мокрая куртка лежит.

Сыльги стояла и смотрела на гравий.

Кто-то приехал сюда после воскресного утра, прошёл по площадке и забрал с неё одну вещь.

Это ничего не доказывало. В деле это не стоило ни строки: пропавшая куртка, которую никто, кроме потерпевшей, не видел, — не улика, а отсутствие улики, и защита объяснит её ветром, собаками и любым из тех, кто ставит здесь машину летом.

Но кто-то за ней вернулся.

Сыльги стояла на этой площадке двадцать минут и смотрела на гравий, на котором за четыре дня и два дождя не осталось ничего, и считала, чего у неё нет: нет машины, нет номера, нет камеры — ближайшая на заправке в четырёх километрах, и запись там перезаписывается через семьдесят два часа, и семьдесят два часа прошли в понедельник, пока папка ехала от территориалов к ней; нет телефона потерпевшей — он остался в машине или в кювете; нет свидетелей.

Есть двадцать восемь человек, которые в субботу с шести до одиннадцати сидели в одном зале.

— Бомин.

— Здесь.

— Список. Все двадцать восемь, с телефонами и адресами. И ресторан: кто платил, кто бронировал, у кого чек.

— Бронировал Нам Кюсоп, — сказал Бомин, не заглядывая никуда. — И платил тоже он, наличными, за всех. Я утром спросил.

Сыльги посмотрела на него.

— Хорошо, — сказала она.

* * *

В ресторан на Аче-ро поехали втроём.

Заведение было большое и недорогое, из тех, где отдельные залы отгорожены раздвижными дверями и слышно всё; хозяйка, госпожа Киль, шестьдесят один год, вышла к ним, вытирая руки, и сказала, что помнит: студенты, шумели, но не дрались, посуду не били, ушли все сразу.

— Все сразу? — спросил Хомин и улыбнулся ей.

Он улыбнулся так, как улыбался всем, кого спрашивал, — не служебно и не сочувственно, а как улыбаются человеку, с которым сейчас будут разговаривать долго и никуда не спешить, — и госпожа Киль села к ним за стол, чего делать не собиралась.

— Все сразу, — сказала она. — Они в одиннадцать вышли гурьбой, я ещё подумала: молодцы, дружные. У нас так не бывает почти. Обычно расползаются по трое.

— Кто платил?

— Мальчик один. Заранее приходил, зал бронировал, сам пересчитывал приборы. — Она подумала. — Наличными платил. Тут не все наличными.

— Сколько вышло?

— Миллион четыреста двадцать, — сказала госпожа Киль. — Я потому и помню.

Зал был длинный, на два стола, с раздвижной дверью в коридор и с окном во двор. Сыльги обошла его по периметру и остановилась у окна: во дворе стояли ящики, кондиционер и мусорные баки, и от двора к парковке шёл проход, и с парковки на улицу был отдельный выезд, мимо камеры над входом.

— Камера над входом пишет? — спросила она.

— Пишет. Только она вход снимает, — сказала госпожа Киль. — А со двора кто выехал, того не видно.

Донук, вернувшись в отдел, положил на стол свой лист, и слева в нём не было ничего, а справа стояло четыре строки, и первой была: «Кто выехал со двора».

Он ничего не сказал и ушёл, и лист остался лежать.

* * *

Сумку нашли в четверг, и нашёл её не патруль, а дворник.

Она лежала в кустах в двенадцати метрах от остановки, застёгнутая, и в ней было всё, кроме телефона: студенческий, кошелёк с восемью тысячами вон, ключи, зарядка, упаковка пластырей и библиотечная книга.

Книгу Сыльги вынула и посмотрела на корешок. «Введение в стилистику», издание университетской библиотеки, срок возврата — пятница.

В пятницу она поехала к Ким Севон отдавать вещи. Вещи можно было отправить. Она поехала.

Ким Севон приняла пакет, поставила его на стол, не открывая, и сказала:

— Там книжка.

— Там книжка.

— Её надо было в пятницу, — сказала Ким Севон. — Я ни разу не сдавала позже. Ни разу за три года.

И вот тут она заплакала — быстро, стыдясь, вытирая лицо тем самым закушенным рукавом, и сказала «извините» четыре раза, и Сыльги сидела напротив, лицом, и не говорила ничего — говорить тут было нечего, а уйти было бы хуже.

Потом Ким Севон высморкалась, выпрямилась и сказала:

— Мне никто не верит про второго.

— Я не сказала, что не верю.

— Вы сказали «объективно не подтверждается», — сказала Ким Севон. — Это в бумаге. Я читала.

Сыльги молчала.

— Там было двое, — сказала Ким Севон. — Я знаю, что это звучит. Я знаю, что я ничего не видела. Я не могу это объяснить, и от этого получается, что я не могу это доказать, и от этого получается, что этого не было. Но там было двое, и второй мне страшнее.

— Почему?

— Потому что первый всё время говорил, — сказала Ким Севон. — А второй — ни разу.

* * *

Вечером Сыльги дописала постановление и остановилась на одной строке.

Строка была стандартная и правильная: «Со слов потерпевшей, нападавших было двое; объективными данными указанное не подтверждается».

Она прочитала её три раза.

Всё в ней было верно. Заключение давало одного. Следов второго не было ни на месте, ни на одежде, ни где-либо ещё. Написать иначе значило бы написать неправду, а неправда в постановлении живёт дольше всех и потом её вытаскивает защита.

Сыльги оставила строку и подписалась внизу левой рукой, быстро, ровно и без нажима.

Потом посидела, глядя на подпись.

Потом достала бумажный блокнот и написала на чистой странице одну фразу, для себя: «Она знает, откуда шёл голос».

И утром в понедельник позвала Монджу.

Глава 8

Начинающий всегда рисует предмет.

Ему дают гипсовую голову, он смотрит на гипсовую голову и рисует гипсовую голову, и она у него выходит похожей и мёртвой, и он не понимает почему. А научить его можно только одному: перестать смотреть на предмет и начать смотреть на то, что вокруг него. На просвет между рукой и боком. На кусок стены, который остался виден между шеей и плечом. На тень, которая легла не на модель, а рядом с ней, и по форме которой видно всё — и рост, и наклон, и то, что человек устал стоять.

Эти куски пустоты не имеют названия и потому легко рисуются: их не с чем сравнивать, и рука не мешает, и глаз не поправляет. А когда их поставишь верно, между ними сама собой оказывается фигура, которую ты не рисовал.

Так можно построить человека, ни разу на него не посмотрев.

Так, впрочем, можно и ошибиться — если пустоты две, а фигуру ты ставишь одну.

— Господин Ким, — сказала инспектор Чон от двери. — Вы поедете.

* * *

Она рассказала ему это в машине, коротко и в том порядке, в каком было в деле.

Двадцать один год. Суббота, ресторан, двадцать восемь человек. Перекрёсток. Тридцать метров до остановки. Машина. Куртка на голову. Тридцать четыре километра. Площадка у водохранилища. Два километра шестьсот метров по обочине в одном ботинке. Заключение: следы одного мужчины.

— Она говорит, что их было двое, — сказала инспектор Чон. — Она не видела ничего. Совсем ничего, ни одной секунды.

— Что она слышала?

— Голос. Один голос.

Монджу смотрел в окно.

— Господин Ким, — сказала инспектор Чон. — Три вещи. Первое: про то, что было на площадке, Вы не спрашиваете. Вообще. Это есть в бумагах, и это читала я.

— Хорошо.

— Второе: она уже четыре раза рассказывала одно и то же и научилась рассказывать. Если Вы попросите её рассказать в пятый, Вы получите пятый раз.

— Я не буду просить рассказывать.

— Третье, — сказала инспектор Чон и остановилась на светофоре у моста. — Если у Вас ничего не выйдет, скажите ей это сами. Не мне при ней, а ей.

* * *

Накануне вечером он прочитал всё, что она уже рассказала.

Этого оказалось четыре документа: объяснение патрульному в машине скорой, объяснение в больнице, объяснение у территориалов и протокол допроса, который писала инспектор Чон. Монджу прочитал их подряд и, дочитав, взял чистый лист и стал считать не ответы, а вопросы.

Вопросов было шестьдесят один.

Сколько было нападавших — семь раз. Видела ли она кого-нибудь — шесть раз. Как выглядел — четыре раза, и все четыре напрасно: она не видела. Марка машины — три раза. Цвет — три. Знакомы ли ей эти люди — пять. Не показалось ли ей — один раз, у территориалов, и Монджу перечитал этот вопрос дважды и понял, что тот, кто его задавал, задавал его не со зла: он просто хотел, чтобы у неё была возможность отступить.

Ни одного вопроса о том, откуда что шло.

Это не было чьей-то ошибкой. Так спрашивают всех и везде, потому что дело собирается из «кто» и «что», а «откуда» никому не нужно: оно ничего не доказывает и в постановление не ложится. Просто у человека, которому на голову надели куртку, «кто» и «что» отобраны целиком, а «откуда» осталось всё.

Монджу отложил листы и посидел в темноте.

Он подумал, что ей четыре раза задавали вопросы, на которые у неё нет ответов, и что после четвёртого раза человек начинает считать, что дело в нём.

* * *

В квартире было чисто и очень мало вещей, и от этого казалось, что человек здесь недавно и ненадолго.

Ким Севон открыла сама, посмотрела на Монджу и сказала:

— Это который рисует?

— Это который рисует, — сказала инспектор Чон.

— А я лица не видела.

— Он не про лица, — сказала инспектор Чон и села к стене, и больше за час не сказала ни слова.

Монджу поставил стул не напротив, а сбоку, под углом, потому что напротив садятся, когда собираются смотреть, а он не собирался. Он положил на колени планшет и достал один карандаш.

— Ким Севон, я не буду спрашивать, что произошло, — сказал он. — Я буду спрашивать, где что было. Если я спрошу что-нибудь не то, скажите «нет», и я пойду дальше. Не нужно объяснять почему.

Она подумала.

— Хорошо, — сказала она.

— Вы шли к остановке. Тротуар широкий?

— Обычный. Метра два.

— Вы шли ближе к домам или ближе к дороге?

— К домам. Я всегда к домам.

Монджу поставил на листе две линии — стену и бордюр — и точку между ними, ближе к стене.

— Машина стояла где?

— У бордюра. Я её видела боком, когда подходила.

— Она стояла или подъехала?

— Стояла, — сказала Ким Севон. — Она стояла давно, у неё стекло было запотевшее снизу.

Монджу остановился на секунду. Он не стал спрашивать, откуда она знает про запотевшее: она это видела. Человек, который заметил запотевшее стекло, заметил и всё остальное и сам об этом не знает.