Скуф и милфа. Эклер на двоих

Антон смотрел на её сияющее лицо, на размазавшуюся от слёз тушь, на прилипшую ко лбу прядку волос, и чувствовал, как сердце делает кульбит где-то в районе горла. Он понял это ещё в «Убежище», когда делил с ней эклер. Он понял это, когда она смеялась над его горе-ужином. Он понял это, когда она сражалась со шкафом ИКЕА, сидя на полу с отверткой в зубах. Но сейчас он наконец-то мог сказать это вслух.

— И я тебя люблю, — сказал он просто. — Смокинг жмёт, бабочка душит, скрипач меня, кажется, хочет убить, но ты — лучшее, что случилось с этим скуфом со времён изобретения доставки пиццы.

Граф, узнав позже об этом вечере от Юлии (которая пересказывала историю всем, включая кота, уже в четвёртый раз), флегматично вылизал лапу и зевнул. Он, кажется, был единственным, кто не удивился. Он всегда подозревал, что у этого двуногого с залысинами есть скрытый талант к идиотизму. И именно за это Граф, пожалуй, начинал его уважать.

Глава 3. Рэп-баттл скуфа ради милфы

Прошел месяц после того самого корпоратива. История о «вертолёте лопатой» стала в юридической фирме Юлии чем-то вроде городской легенды: младшие партнёры пересказывали её стажёрам, стажёры пересылали друг другу короткое видео, чудом снятое барменом, а управляющий партнёр, тот самый лысый господин, при встрече с Юлией в коридоре однажды вдруг изобразил нечто, отдалённо напоминающее то самое па, и сказал: «Передайте вашему молодому человеку, что он открыл нам глаза на то, что такое подлинная корпоративная культура». Антон, узнав об этом, заявил, что теперь может смело вписывать в резюме графу «неформальный тимбилдинг-коуч».

Их отношения расцветали, как самый неожиданный, но прекрасный сад, где рядом с розами вдруг вырос весёлый одуванчик. Юлия, привыкшая планировать каждый час своей жизни, с удивлением обнаружила, что лучшие моменты случаются тогда, когда планов нет: ночной поход в круглосуточный супермаркет за мороженым, закончившийся тем, что они полчаса спорили, какой вкус фисташки более фисташковый; утренняя попытка Антона приготовить панкейки, в результате которой кухня оказалась в муке, а панкейки — похожими на карту незнакомого архипелага; тихие вечера, когда он читал ей вслух какую-нибудь фантастику, а она засыпала у него на плече, потому что его голос действовал на неё лучше любого снотворного.

И вот наступил день рождения Юлии. Тридцать девять плюс один — возраст, который она принимала с гордостью, но без лишнего шума. Антон, однако, считал иначе. Он хотел сделать что-то особенное, что-то такое, что она запомнит навсегда. Беда заключалась в том, что его бюджет был решительно не приспособлен для дорогих подарков, а его таланты лежали, скажем так, в довольно специфических плоскостях. Он умел переустанавливать Windows с закрытыми глазами, он мог починить протекающий кран с помощью изоленты и философского отношения к сантехнике, он виртуозно лепил пельмени кривой, но душевной формы. Но что из этого подарить женщине, у которой есть личный водитель и подписка на закрытые показы мод?

Ответ пришёл неожиданно, как и всё в их истории. В один из вечеров, когда Юлия задержалась на работе, Антон сидел у неё дома, пытаясь наладить контакт с Графом. Граф, как обычно, игнорировал его существование, но позволял находиться в одной комнате — что уже было прогрессом. Антон, от скуки и желания как-то себя занять, начал вполголоса читать какую-то ерунду, рифмуя всё подряд. Он не замечал этого, но ритм его бормотания постепенно превратился в бит: он отбивал такт ладонью по дивану и нанизывал слова на этот ритм, как шашлык на шампур. Получалось что-то похожее на рэп — неуклюжий, смешной, но рэп. Граф, не отрываясь, следил за ним жёлтыми глазами, и в его взгляде читалось что-то среднее между ужасом и любопытством.

И тут Антона осенило. Он напишет для Юлии стихотворение. Нет, не стихотворение — он зачитает ей рэп. Живой, искренний, от души, рэп, в котором будет вся их история: от падающего эклера до вертолёта лопатой. Это будет одновременно и признание в любви, и поздравление с днём рождения, и, если всё пойдёт хорошо, доказательство того, что скуф-аристократ способен на великие, хоть и немного нелепые поступки.

Весь следующий день Антон провёл в своём импровизированном логове — наушники на голове, листок бумаги, три ручки, потому что две первые он сгрыз от волнения. Он писал, вычёркивал, снова писал, бормотал под нос, пугая кота, который на всякий случай перебрался в другую комнату, но продолжал наблюдать из-за дверного косяка с видом кинокритика на премьере артхауса. Слова ложились коряво, но в этом и была вся суть — Антон не хотел быть гладким и профессиональным. Он хотел быть собой. Рифмы типа «любовь — морковь» он безжалостно вымарал, заменив их на что-то более приличное, хотя строчка про эклер и премьер-министра, честно говоря, вызывала у него сомнения. Но он оставил её — для смелости.

Вечером он приехал к Юлии с букетом её любимых белых пионов, с тортом, который на этот раз купил в проверенной кондитерской (урок с подгоревшим ужином был усвоен), и с листком бумаги, сложенным вчетверо и спрятанным во внутреннем кармане пиджака. Того самого, с розовым пятном от компота, потому что другого у него не было, а Юлия говорила, что этот пиджак — талисман их отношений.

Они сидели на её просторной кухне, той самой, где Граф имел персональное кресло у окна, а кофемашина стоила как половина зарплаты Антона. Юлия задула свечи на торте, загадала желание, и в её глазах отражался мягкий свет подвесных ламп. Она была счастлива — просто и спокойно, без той суеты, которая сопровождала её корпоративные успехи. Антон кашлянул в кулак.

— У меня есть ещё один подарок, — сказал он, чувствуя, как предательски вспотели ладони. — Но он немного… нестандартный. И я должен предупредить: я не профессиональный музыкант, не поэт и даже не уверен, что у меня есть чувство ритма.

— После «вертолёта лопатой» меня сложно чем-то удивить, — улыбнулась Юлия, отпивая чай.

— О, ты недооцениваешь мои способности создавать хаос, — пробормотал Антон и встал из-за стола.

Он отошёл в центр кухни, откашлялся, вытащил из кармана телефон, на котором заранее записал простенький бит — ритмичный, с басами, которые глухо ухали из маленького динамика, создавая атмосферу подпольного рэп-клуба в отдельно взятой кухне. Граф дёрнул ухом и на всякий случай поджал лапы.

— Это будет рэп, — объявил Антон голосом, который пытался звучать уверенно, но пока звучал как человек, объявляющий пожарную тревогу. — Называется «Ода Милфе». Посвящается Юлии. С днём рождения.

Юлия поставила чашку на стол и приготовилась слушать. Она ещё не знала, что её ждёт.

Антон вдохнул. Телефон заиграл бит — простой, качающий. И он начал. Его голос, негромкий, чуть хрипловатый от волнения, но с каждой секундой набирающий силу и ритм, заполнил кухню.

«Эй, послушай историю, как скуф встретил милфу,

Не в клубе, не в баре, а в кафешке в полумраке.

Я кофе свой пил, никого не трогал,

Вдруг вижу — богиня идёт по дороге.

Но эклер её чуть не рухнул на землю,

Я прыгнул, как ниндзя, колено защемило,

Поймал я десерт, а вместе с ним и удачу,

Сказал: "Я за кофе плачу, и это не шутка, я серьёзен, понятно?"»

Юлия ахнула и закрыла рот ладонью. Антон, заметив её реакцию, осмелел. Он начал двигаться в такт биту — неловко, но ритмично, добавляя к тексту жесты. На строчке про колено он схватился за колено. На строчке про кофе — изобразил, что пьёт из воображаемой чашки, и чуть не пролил её на себя.

«Она королева законов и сделок,

Я король перезагрузок и серверных клеток.

Она на шпильках, я в тапках с котами,

Но вместе нам круто, мы цунами!

Шкаф ИКЕА нас пытался сломать,

Но мы его сделали, что тут сказать!

Я стейки сжигал, ты смеялась до слёз,

А кот твой меня презирает всерьёз!»

При упоминании Графа кот издал короткое «мяу», которое прозвучало поразительно вовремя, как будто он подтверждал свою позицию. Юлия захохотала, уже не сдерживаясь. Но Антон не сбавлял темпа. Он почувствовал кураж. Теперь он уже не просто читал — он выступал. Он шагал по кухне, как рэпер по сцене, делал пассы руками, приседал на битах, его лицо выражало целую гамму эмоций, от драматического напряжения до искреннего восторга.

«Потом был бал, смокинг жал, бабочка душила,

Но я танцевал так, что люстра чуть не свалилась!

Вертолёт лопатой — это мой коронный номер,

Твой управляющий партнёр до сих пор, наверно, в коме!

А я просто хотел тебя рассмешить,

Потому что твой смех — это повод жить.

Повод проснуться, повод дышать,

Повод стихи эти написать!»

На этом моменте у Юлии заблестели глаза. Это уже был не просто смех — это был смех сквозь слёзы. Слёзы радости, умиления, любви. Она смотрела на этого нелепого, смешного, искреннего, потрясающего мужчину, который стоял посреди её кухни и читал рэп с такой страстью, будто от этого зависела его жизнь, и понимала, что ничего дороже этого момента у неё никогда не было и не будет.

Антон тем временем вышел на финишную прямую. Он встал прямо перед ней, глядя в глаза, и его голос стал мягче, но ритм — ещё увереннее.

«Так что с днём рождения, моя милфа,

Ты — шедевр, а не просто картинка.

Я скуф, и горжусь этим званием гордо,

Особенно если ты рядом.

Пусть каждый твой день будет слаще эклера,

А стресс — только в прошлом, как старая эра.

Я тебя люблю, я тебя обожаю,

Скуф-аристократ свою музу поздравляет!

Мир! Уважение! Печеньки и чай!

Юля, живи, процветай и скучай...

Нет, не скучай, потому что я тут,

Скуф и милфа — идеальный маршрут!»

Бит стих. В кухне повисла тишина, нарушаемая только тихим гудением холодильника и мурчанием кота, который, кажется, впервые в жизни мурлыкал в присутствии Антона. Антон стоял, тяжело дыша, пот катился по его вискам, листок с текстом был смят в кулаке, но он смотрел только на неё. Юлия медленно поднялась со стула. По её щекам текли слёзы, но она улыбалась — широко, открыто, как никогда раньше.

— Ты... — её голос дрожал. — Ты сочинил рэп. Сам. И зачитал его. На моей кухне. С упоминанием эклера. И вертолёта лопатой. И... и кота.

— Граф дал согласие на упоминание, — кивнул Антон, пытаясь отдышаться. — Правда, устное согласие, без подписи, но я думаю, в суде это зачтётся.

Юлия подошла к нему и просто обняла. Крепко, сильно, так, что у Антона чуть не хрустнули рёбра. Он обнял её в ответ, уткнувшись носом в макушку, вдыхая запах её духов.

— Я хочу, чтобы ты знал, — прошептала она куда-то в район его плеча, — за всю мою жизнь мне никто не писал стихов. Никто не танцевал ради меня. Никто не ловил эклеры и не сражался со шкафами. А ты... ты делаешь всё это. Смешно, нелепо, но так... так по-настоящему. Ты — моё чудо. Моё личное, ручное чудо.

— Ручное чудо с залысинами и любовью к пельменям, — уточнил Антон. — Редкий подвид. Занесён в Красную книгу, между прочим. Охраняется государством и лично тобой.

Юлия отстранилась, вытерла слёзы и звонко чмокнула его в лоб.

— Знаешь, что я загадала, когда задувала свечи? — спросила она.

— Чтобы я перестал жечь стейки?

— Нет. Чтобы ты никогда не переставал быть собой. И, кажется, желание уже сбылось.

Граф в этот момент спрыгнул с подоконника, подошёл к Антону и, к величайшему изумлению обоих людей, потёрся о его ногу. Это был акт признания. Официальное посвящение в семью. Антон замер, боясь спугнуть момент, и тихо спросил:

— Это значит, что я теперь принят в клан?

Юлия рассмеялась, и этот смех был лучшей музыкой.

— Ты был принят в клан в тот самый момент, когда назвал себя скуфом-аристократом. А кот просто долго оформлял документы. У него бюрократия на уровне, ты же знаешь.

Остаток вечера они провели, в сотый раз переслушивая запись рэпа на телефоне, хохоча над особенно удачными строчками и обсуждая, что строчка про шкаф ИКЕА достойна войти в анналы мировой поэзии. Антон смущался, но был счастлив безмерно. Юлия всё повторяла: «Ты зачитал рэп. Ты реально зачитал рэп». А кот ел свой корм с таким видом, будто ничего особенного не произошло, но его хвост, чуть подёргивающийся в такт какому-то внутреннему ритму, выдавал его с головой. Пожалуй, эта глава их истории окончательно доказала всем, включая их самих, что скуф и милфа — действительно идеальный маршрут.

Глава 4. Девять роз, сразивших сердце милфы

Прошло три месяца. Три месяца, наполненных уютным абсурдом, который стал фирменным стилем их отношений. Антон и Юлия теперь были не просто парой — они были командой, маленькой вселенной, где законы физики слегка подкручены в сторону чуда. Граф окончательно капитулировал и теперь не просто терпел Антона, а даже иногда приходил к нему мурлыкать на колени, когда Юлия задерживалась на работе. Правда, делал он это с таким выражением морды, будто оказывает величайшую милость, и Антон должен это помнить до конца своих дней. Антон помнил.

Однажды утром он проснулся с ощущением, что сегодня — особенный день. Календарь молчал, ежедневник не подсказывал, даже телефон не прислал ни одного уведомления о празднике. Но внутри что-то тикало, зудело, требовало действия. Это было похоже на системное оповещение, которое приходит не извне, а откуда-то из глубины души. Антон лежал в кровати, смотрел на спящую рядом Юлию — её волосы разметались по подушке, дыхание было ровным и спокойным, на лице не было напряжения, которое он так часто видел у неё в первые недели знакомства — и вдруг понял. Он понял с кристальной ясностью, какая бывает только в такие тихие, прозрачные мгновения перед началом дня.

Ему нужно подарить ей цветы.

Не просто цветы. Не дежурный букет к дате, не стандартные розы из супермаркета в пластиковой упаковке, не формальный жест. Ему нужно подарить ей такой букет, который расскажет историю. Который будет значить что-то большее, чем просто красивые бутоны. Который заставит её сердце дрогнуть.

Антон сел на кровати. Юлия пошевелилась во сне, что-то пробормотала про договор поставки, но не проснулась. Он тихо встал, натянул свои любимые треники с вытянутыми коленками и вышел на кухню, где его уже ждал Граф с выражением лица «я жду завтрак, человек, и твои романтические порывы меня не волнуют». Антон машинально открыл коту консерву, но мысли его были далеко. Точнее, они были в цветочном магазине.

Но в каком? И что купить? И главное — сколько? Он никогда не был силён во флористике. Самое близкое общение с цветами у него было в тот раз, когда он пытался вырастить кактус на подоконнике, и кактус героически погиб через две недели, не выдержав, видимо, интенсивности его ухода. Антон до сих пор считал, что кактусу просто не понравилась музыка, которую он включал. С Юлией было иначе. Она любила цветы — он знал это. Иногда она покупала себе сама маленькие букетики полевых ромашек или веточки лаванды и ставила их на рабочий стол. Но розы... Розы — это был особый уровень.

Антон решил действовать по-научному. Он открыл ноутбук и вбил в поиск: «сколько роз нужно дарить женщине чтобы она поняла что это серьёзно». Результаты были обескураживающими. Одна роза — знак внимания. Три — «люблю». Пять — классика. Семь — намерения самые серьёзные. Девять — вечная любовь. Одиннадцать — ты моя единственная. Сто одна — предложение руки и сердца. Антон задумался. Сто одна роза — это разорение. Одиннадцать — как-то слишком банально. Семь — непонятно. Три — мало.

И тут он вспомнил. Девять роз. Девять — это число, которое имело для них смысл. Прошло ровно три месяца с их первой встречи. Три месяца — примерно девяносто дней. Девять десятков. Девять — как символ завершённого цикла и начала нового. К тому же, девять — это число их совместных побед: падение эклера (одна), шкаф ИКЕА (две), вертолёт лопатой (три), рэп-баттл на кухне (четыре), спасённый ужин (пять), совместное укрощение Графа (шесть), первая поездка за город на электричке (семь), первый раз, когда она уснула у него на плече (восемь), и первое «я тебя люблю», сказанное в унисон (девять). Девять роз — это будет идеально.

Он закрыл ноутбук, допил кофе, оставил Графу назидательную записку «Будь хорошим котом, я скоро вернусь, и не смотри на меня так» и отправился в лучший цветочный магазин в городе — тот самый, мимо которого он обычно проходил, ускоряя шаг, потому что цены там явно были рассчитаны на людей с доходом Юлии, а не с его зарплатой IT-поддержки. Но сегодня был особый день. Сегодня он был готов на разорение.

В цветочном салоне пахло так, что у Антона закружилась голова. Розы, лилии, пионы, орхидеи, какие-то экзотические цветы, названия которых он даже не знал, — всё это создавало ощущение, что он попал в райский сад, где у входа нужно предъявить золотую кредитку. Флористка, девушка с изумрудными волосами и татуировкой в виде плюща на запястье, улыбнулась ему с тем особенным выражением, которое обычно появляется у людей, когда в дорогой бутик заходит покупатель в трениках.

— Добрый день! Чем могу помочь? — спросила она голосом, в котором профессиональная вежливость боролась с лёгким недоумением.

— Девять роз, — выпалил Антон и тут же добавил, чуть смутившись: — Только это не просто девять роз. Понимаете... Мне нужно что-то особенное. Что-то, что скажет: «Я люблю тебя, ты самая потрясающая женщина в моей жизни, и я хочу быть с тобой всегда», но без слов. Чтобы она посмотрела на букет и всё поняла. Понимаете?

Изумрудноволосая флористка на мгновение зависла, переваривая этот поток сознания, а потом её лицо осветилось такой искренней улыбкой, что Антон сразу понял: он попал по адресу.

— Понимаю, — сказала она и отложила в сторону ленту, которую держала в руках. — Расскажите мне о ней. Какая она? Чем занимается? Что любит?

И Антон рассказал. Он рассказал о Юлии — о её силе и ранимости, о её безупречных костюмах и любви к сладкому, о том, как она командует целым юридическим департаментом, но при этом может полчаса спорить с котом о том, кто первый займёт кресло. Он рассказал об эклере и вертолёте лопатой, о рэпе на кухне и о том, как она смеялась на корпоративе. Флористка слушала, не перебивая, и её глаза становились всё более влажными. Когда Антон закончил, она просто сказала:

— Девять роз, говорите... Я знаю, что нужно сделать.

Она ушла в подсобку и вернулась с такими розами, каких Антон никогда не видел. Они были не классического красного цвета, не белые, не розовые. Это были розы редкого, сложного оттенка — что-то среднее между бордовым, пурпурным и цветом закатного неба, с бархатными лепестками, которые, казалось, светились изнутри. Каждый бутон был идеален — ни одного увядающего лепестка, ни одного изъяна.

— Это сорт «Блэк Баккара» с примесью оттенка «Амадеус», — пояснила флористка, осторожно собирая букет. — Они играют на свету. Днём выглядят почти чёрными, а вечером, при свечах, становятся глубокого винного цвета. Очень редкие. Очень дорогие. И идеально подходят для истории, которую вы рассказали.

Антон взглянул на ценник. Цифры слегка выбили его из колеи. Но он вспомнил Юлию. Вспомнил, как она смотрела на него, когда он танцевал вертолёт лопатой. Вспомнил её смех и слёзы, когда он зачитал рэп. И он понял: никакие деньги не сравнятся с теми моментами. Он вытащил карточку и оплатил.

Флористка колдовала над букетом ещё полчаса. Она добавила туда несколько веточек эвкалипта, чёрную матовую ленту и — в качестве сюрприза — маленькую записку, которую Антон написал дрожащей от волнения рукой. Что было в записке, знали только он и флористка.

Когда Антон вышел из магазина с букетом, он чувствовал себя рыцарем, который везёт своей даме сердца не просто цветы, а целое сокровище. Прохожие оборачивались. Мужчины смотрели с завистью. Женщины — с умилением. Одна бабушка остановилась и сказала: «Молодой человек, если бы мне кто-то подарил такой букет, я бы сразу согласилась замуж». Антон смущённо поблагодарил и добавил про себя: «Ну, до замужества мы ещё дойдём. Всему своё время».

Юлия должна была вернуться с работы в семь. У Антона было два часа, чтобы подготовиться. Он убрал квартиру — насколько это вообще было возможно в его понимании порядка. Он даже пропылесосил под диваном и нашёл там три носка (ни один из них не был парным), старую зарядку от телефона и фантик от конфеты, которую, судя по всему, утащил Граф. Кота он тоже привёл в порядок — то есть попытался расчесать, за что получил лапой по руке и укоризненный взгляд, означавший: «Я сам разберусь со своей шерстью, спасибо».

Он накрыл стол. Ничего сложного: свечи, фрукты, сыр, вино — то самое, которое Юлия научила его выбирать, и теперь он с гордостью мог сказать, что отличает «Шираз» от «Мерло» по одному взгляду на этикетку. Он зажёг свечи за пятнадцать минут до её прихода, рассчитав, что они как раз разгорятся к нужному моменту. Он поставил букет в вазу — самую красивую, какую нашёл, — и поместил его в центр стола, так, чтобы Юлия увидела розы в первую же секунду, как войдёт на кухню. Потом передумал, убрал букет в спальню, потом достал обратно, потому что «в спальне она его увидит позже, а эффект должен быть мгновенным», потом снова убрал, потом поставил на подоконник, потом вернул на стол. В итоге Граф, наблюдавший за этими манипуляциями, издал такой вздох, будто хотел сказать: «Человек, определись, это же просто цветы». Но Антон понимал: это не просто цветы.

Ключ повернулся в замке ровно в семь. Антон стоял на кухне, вытирая мгновенно вспотевшие ладони о треники. Он всё-таки успел переодеться в нормальные брюки и рубашку — ту самую, которую Юлия однажды назвала «единственной вещью в его гардеробе, не пахнущей терияки». Букет стоял на столе, свечи горели, вино дышало в бокалах.

Юлия вошла. Она была уставшей — он видел это по тому, как она сбросила туфли с лёгким стоном облегчения, как рассеянно повесила пальто, как потёрла переносицу. У неё был тяжёлый день: переговоры, которые должны были занять час, растянулись на три, клиент оказался капризным, а партнёр по сделке — невыносимым. Она мечтала только об одном: упасть на диван, прижать к себе кота и ни о чём не думать.

Она вошла на кухню и замерла.

Свечи. Вино. Фрукты. И букет. Девять тёмных, почти чёрных роз, которые в мерцающем пламени свечей наливались глубоким винным оттенком, переливались, как драгоценные камни. Они стояли в простой стеклянной вазе, перевязанные чёрной матовой лентой, и выглядели так, будто их принесли не из цветочного магазина, а из какой-то сказки. Эвкалипт добавлял композиции свежести и глубины.

Антон стоял рядом — неловкий, смущённый, с красными пятнами на щеках, но такой родной и любимый, что у Юлии перехватило дыхание.

— Это... — она не могла подобрать слов. — Антон... Это что?

— Это девять роз, — сказал он просто. — Девять. По числу наших совместных побед. Падение эклера — раз. Шкаф ИКЕА — два. Вертолёт лопатой — три. Рэп на кухне — четыре. Укрощение Графа — пять...

— Ты считал? — прошептала Юлия и почувствовала, как к глазам подступают предательские слёзы. Она моргнула, но слёзы всё равно потекли — тихие, тёплые, совсем не горькие.

— Я считал, — подтвердил Антон. — А ещё я написал записку. Она там, в букете. Прочитаешь?

Юлия дрожащими пальцами вытащила маленький свёрток. Развернула. На кремовой бумаге, чуть неровным, но очень старательным почерком Антона было написано:

«Юлия. Эти девять роз — они о нас. Каждый бутон — это момент, когда я понял, что люблю тебя сильнее. Первый — когда ты смеялась над моей шуткой про эклер. Второй — когда ты сидела на полу и боролась со шкафом. Третий — когда ты смотрела, как я танцую вертолёт лопатой, и смеялась громче всех. Четвёртый — когда ты плакала и смеялась одновременно на кухне, слушая мой рэп. Пятый — когда я увидел, как ты гладишь Графа, и он мурлыкал, как трактор. Шестой — когда мы ехали в электричке за город, и ты уснула у меня на плече. Седьмой — когда ты сказала, что я твоё ручное чудо. Восьмой — когда я проснулся сегодня утром и увидел тебя спящей. И девятый... Девятая роза — это та, которую ты сейчас держишь в руках. Она — про будущее. Про всё, что у нас ещё будет. Про всю нашу жизнь. Я люблю тебя. Твой скуф-аристократ»

Юлия дочитала. В кухне было тихо, только свечи потрескивали, и Граф в углу перестал вылизывать лапу, будто тоже почувствовал торжественность момента. Она подняла глаза на Антона. Её лицо было мокрым от слёз, тушь немного поплыла, и она выглядела не как безупречная бизнес-леди, а как самая счастливая женщина на свете.

— Ты... — она покачала головой. — Ты купил девять роз. Написал записку. Посчитал все наши моменты. И сделал это просто так? Без повода? Не в день рождения и не в праздник?