Там, где молчит всё святое

Мой нос царапает запах вековой пыли, сухого камня и старого, рассыхающегося дерева, а в голову молотом бьют горькая полынь, сухая лаванда, дурманящие смолы и сухие коренья.

Глаза жжёт от грязно-жёлтого марева — сотни свечей танцуют в полумраке, заполняя зал горьким туманом, сквозь который батюшка кажется почти воображением.

Меня мутит.

Бетон везде. Вокруг постелей, тарелок с водяной кашей, вёдер с водой. Бетон и есть сам Монастырь.

Просто он прячется за иконами в потемневших медно-золотых окладах. Их многочисленные лики смотрят на меня, давят. Но они не так страшны, как потолок, выложенный мелкими тусклыми зеркалами. В них пляшет пламя свечей грязного цвета, расщепляются силуэты сестёр.

Меня скручивает ужас, когда я вижу двух отцов Иеремия.

Опустив голову, я смотрю перед собой, и моя сутулость исчезает, а шея вытягивается.

Рядом с батюшкой ещё один силуэт. Но это не он.

Длинная, широкоплечая фигура с тёмными волнистыми волосами. Острые черты лица и чёрные глаза. Первородный мрак, который будет виден, даже если залить его чёрной краской.

Моя голова вжимается в плечи, а осанка портится.

Он заметил меня.

Поймал мой взгляд.

Мне рассекут старые шрамы и выбьют кристальные слёзы, чтобы смешать их с оттенками грязи и алого.

Воскресный ритуал всегда вызывал во мне трепет, но сейчас мои мысли далеки от Господа Отца. Я не могу перебороть свой интерес к человеку, стоящему в тени медно-золотых икон, чуть поодаль батюшки.

Зал покорно склоняет головы перед настоятелем, а я не двигаюсь и поднимаю глаза.

Молодой мужчина, чем-то схожий с отцом Иеремией, смотрит только на меня и его беспросветный мрак оглядывает моё лицо, шею, ключицы, а затем доходит до пола и возвращается к моим глазам.

Я ощущаю чуждое покалывание в груди. Чувствую себя обнажённой и стыдливой, не замечая сорочки, из-под которой торчат острые кости щиколоток.

Искажённое раздвоение его первой формы прерывает меня и что-то тихо говорит. Теперь на меня смотрят четыре глаза.

Я опускаю голову и ёрзаю руками вдоль туловища, делая вид, что покорно отстаиваю службу, как и всегда.

Мой мятежный разум заставляет меня поднять взгляд на мгновение. Отец Иеремия улыбается, а его силуэт о чём-то угрюмо задумался, уставившись на меня.

Приклонив голову к полу уже десятый раз так точно, я с силой поджимаю пальцы ног, вдавливая их в твердую поверхность. Мой острый подбородок больно впивается в грудь, а щеки закрывают глаза.

— Свет впереди меня, защита позади меня, злой взгляд — мимо меня, — шепчу я.

Всю службу я стояла, не поднимая головы. Грудная клетка бурлит и кипит от острой боли.

Я не слышала ничего. И не хотела.

Я думала и думала о своём друге — Марте.

Мы собираемся в ряд, чтобы Гарри отвёл нас к Приюту и я вижу, как нн грубо хватает Марту и тащит к себе, чтобы она шла точно по его следам.

У меня закладывает уши, и я хочу, чтобы Гарри не существовало, чтобы его душа обратилась в невидимый пепел, а плоть — в воздушный прах. И все тут же должно развеяться по ветру.

Я чувствую на себе взгляд благолепного мужчины, и повернув голову я вижу, как он смотрит на меня, переводит взгляд на Марту, а затем снова на меня.

Он хмурится.

Ему тоже жаль Марту?

— Сестра Мария, — сухой и низкий голос кувалдой выбивает меня из тёмной дымки мыслей. — Оставьте Ариадну во святой обители. Сын мой, — он кивает на моего надзирателя, — изъявил желание духовно побеседовать с ней и познакомиться ближе. Она ведь у нас единственная из отроковиц, кто ещё не разделила с ним благочестивого общения. Ступайте все с Богом, а Ариадна пускай останется здесь.

Нет.

Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.

Я не смогу вырваться из рук двоих фарисеев. Глаза тёмные, злые. Волки в овечьей шкуре.

Сын отца Иеремии подходит вплотную ко мне, забирая кислород вокруг меня, и протягивает руку.

— Пройдём со мной, Ариадна.

Его голос напоминает мне гул набата. Он благозвучный, но суровый, утробный.

Я оборачиваюсь и вижу, что Марты уже нет, как и остальных девушек, а рядом со мной стоит сестра Мария, поглядывая то на меня, то на сына батюшки. Уходить её не тянет.

— Вы же помните, Люциан, о священном обете? — мягкий и бархатистый голос сестры Марии проходит струной вдоль моей плоти.

Священный обет?

— Сестра Мария, позвольте мне отпустить Вас. Ступайте с Богом.

Утробный голос отцовского наследника стал ещё глубже. Словно утробу можно было пробить и залезть ещё глубже, куда не ступит даже сама тьма. Побоится, не посмеет.

Не уходи, сестра… Умоляю, не оставляй меня здесь! Оглянись, посмотри мне в глаза — мне страшно…

Я тщетно надеюсь, что сестра Мария посмотрит мне в глаза, услышит мои мысли. Но она не смотрит. Она упрямо не смотрит, хоть и точно знает, что я в этом нуждаюсь.

Сестра Мария предала меня.

Та, что была мне родителем, омывала мои разбитые коленки, укрывала колючим одеялом в зимнюю пору, ласковым шёпотом учила первой молитве. Я верила каждому её слову и принимала её лёгкие улыбки как высшую благодать. Мария не просто уходит — она предаёт саму суть своего служения. Она исчезает.

— Нет!

Я вскрикнула так сильно, что на секунду мне показалось, будто тысячи зеркал бросаются по моему велению вниз и впиваются в моих хищников, а иконы темнеют и отворачиваются от стоящих здесь, живых.

Словно им стыдно за них.

Словно им жаль меня.

Я несусь к двери, открываю её и толкаю сестру. Старое тело не выдерживает собственного веса — ноги подкашиваются, и сестра Мария валится на сырую землю.

— Я ненавижу тебя! Продажная душа! Твои молитвы больше не поднимутся выше монастырских потолков!

Я хотела бы ещё и плюнуть сверху, но, выплеснув всю злобу ей в лицо, принялась бежать.

Камни впиваются в мои голые ступни, пытаясь остановить меня.

Те же лгуны. Предатели.

Я едва не падаю, заворачивая вглубь леса. Трава мокрая.

Трава плачет обо мне, как и обо всех нас.

В лесной жизни всегда темно — будь то утро, день, вечер и уж точно ночь. Я бы очень хотела, чтобы тьма прогнала меня, не пускала, отталкивала, но она словно зовёт, машет, втягивает, обещая уберечь. И я верю этой лесной тьме. Верю больше, чем холодному бетону в любом обличье. Верю больше, чем сплетённым моими руками венкам, деревянным корытам, колючему одеялу. Верю больше, чем сестре Марии.

Ненавижу. Бог тебе судья, гниль монастырская.

Я прижимаюсь спиной к толстому высокому дереву с приятной гладкой корой.

Я не знаю, где нахожусь. Это место неизведанно мне, но я точно понимаю, что забежала достаточно глубоко. Сплошной миртовый цвет смотрит на меня в ожидании объяснения: с чем я сюда пришла и от чего так бежала.

— Бог мой, Отец Всевышний. Разум мой сейчас в тумане, и я теряю путь. Сделай этот лес моим убежищем. Вели деревьям укрыть меня ветвями и спрятать от злых глаз. Приюти меня в моём беспамятстве и сохрани мне жизнь.

Шум листвы стих, а стволы перестали плясать. Прислушались к наказу Господа.

Марта. Моя бедная Марта.

Господи, что же мне делать? Как поступить?

Я топчусь на месте, оторвав спину от гладкой коры. Кора, может, и гладкая, но впилась в кожу, как второй её слой.

Уж лучше берёз Приюта, о которые меня били затылком несколько лет назад. Они клеймили меня за то, что я скормила свой кусок хлеба птицам.

А сами продали меня! За что хоть продали? За что отказались? Хуже птицы я?

Из моих прикрытых веками глаз текут слёзы и падают на грудь, но дорожки влаги уже не мутные, а лицо чистое, не измазано грязью.

Я пойду дальше, вглубь. Господь подскажет мне, как поступить. А если отвернётся из-за греха моего, то вернусь в свой богомерзкий дом. Выбора в жизни на меня не хватило.

Я разворачиваюсь вправо и врезаюсь во что-то лицом. В кого-то…

В жуткой тряске я поднимаю голову и встречаю глаза Люциана, который выше меня аж на полторы головы.

— Ты веришь в Бога, Ариадна? — шепчет он из глубины утробной.

Я — стены моей спальни, коридоры, Монастырь. Бетон, застывший в одно мгновение, без возможности растекаться дальше. Я смотрю в чёрные глаза и хочу уйти в землю корнями, да такими, что не вырвешь.

— Ты веришь в Бога, Ариадна?

Он задаёт мне этот вопрос ещё раз и, наверное, последний.

Я в ловушке. Как сказала бы сестра Мариам — в дерьме.

Мой кивок дает ему положительный ответ.

— А в какого?

Этот вопрос перекрывает мне воздух.

Могу ли я ему ответить? Разрешено ли мне? Но кто дал мне этот запрет? Сам Отец мой? Нет.

— В моего, — выдыхаю я.

На лице Люциана появляется улыбка, которая почти сразу переходит в басистый и задорный смех. Задорный, с нотами одержимости.

— Ты не имеешь и малейшего представления, перед кем падаешь на колени, лампада.

Какая дрянь летит из его рта!

— Вы хотите морок на меня навести? Вам не противно богохульство? Вы же…

— Кто? — перебивает меня сын святого отца.

Я мну землю ногами. Корнями я не стану, но, может, зарыться смогу.

— Кто же я, яркая лампада?

Лампада?

Его чёрная одежда начинает пачкать мою белую ткань одним лишь своим приближением. Силуэт, пропитанный монастырским запахом, нависает надо мной и смотрит мне в глаза.

Нужно бежать.

Бог видит меня. Бог слышит меня. Бог чувствует меня.

Ариадна, беги.

— Ты — блудник, как и твой отец. — Я сжимаю челюсть и с ненавистью выплёвываю ему в лицо всё то, что думаю о нём. — Поповский выродок.

Из меня льётся вся эта чернота, но у меня не хватает сил это остановить. Даже несмотря на то, как меня трясёт. Не от холода. От страха.

Меня убьют.

— В стенах нашего Приюта, в стенах Монастыря и даже среди хвойных и лиственных голов ты — прихвостень настоятеля.

Хватит. Остановись.

Беги!

Но лишь самая малая часть накопленного во мне вырывается наружу. Я бью его по лицу ладонью, чтобы преподать последнее благословение, но уже это делают не они, а я.

Его голова лишь слегка дёргается в сторону, а в глазах появляется новая краска. Чёрная, но ещё чернее.

Я отталкиваюсь ногами и зарываюсь ещё глубже в лес.

— Беги, моя яркая лампада! Я всё равно увижу твой свет!

Я бегу без остановки точно не меньше десяти минут. Меня не трогают деревья, ветки, камни и крохотные капельки дождя, которые уже становятся свинцовыми.

Лишь бы мокрая сорочка вниз не утянула.

Но как бы заступничество леса ни грело моё сердце, я всё чётче слышу хруст ветвей за своей спиной. Звук становится громче, ярче, ближе. Я бегу изо всех сил, но это не становится моим спасением. Оглянувшись назад, я понимаю, что кроме покровительства чащи и меня самой, никого нет. Но, повернув голову обратно, я резко торможу и сама, пусть и не по своей воле, падаю в объятия Люциана.

— Прости меня, моя яркая лампада.

Оглушительная боль в мгновение пронзает мою голову, проводя линии к плечам. Мои глаза смотрят на его руку, которая осторожно тянется к моей талии. Тьма забирает это касание. Не дав мне возможности даже почувствовать.

Глава 4. Люциан

Я тащу по сырой земле тело миловидной девушки. Я могу быть более нежным и романтичным, но ей явно не стоило бить меня по морде, как одичавшего пса.

Её волосы собирают грязь и цепляют маленькие ветки.

Это не совсем похоже на твои плетёные венки, да, Ариадна?

Её тело неестественно бледное. Я на секунду подумал, что случайно отправил её душу к Богу, но она всегда отражается мне ярким светом среди серых стен, лживых икон и тёмных людей. Даже когда она спит, её тело так ослепительно впивается в мои глазные яблоки.

Она — само совершенство.

Она просто другая.

Также считает и мой отец, который решил оставить ей метку, как на скотине, чтобы трахнуть и продолжить свой святой род. Он мог продать какую-то из девушек, отдавал честь Гарри, чтобы он смог полакомиться запретным куском, но даже при живой матери он решил, что эта девочка будет взращиваться для него. Он выбрал её сосудом для его наследников, а когда мать ушла к Богу, он абсолютно сошёл с ума.

Дряхлый, старый отец решил, что я, как единственный сын, должен привести её к нему добровольно. Чтобы она сама захотела его морщины, седую голову, скрипучие суставы. Я должен внушить ей, что её вера чиста и Господь выбрал её.

Она святая. Она Чистая.

Невинная блять.

Что я ей скажу, когда она очнётся? Что она должна съесть всю святую жидкость и наполниться ей, потому что так велел сам Бог?

У меня сводит мышцы от чувства омерзения и тревоги. Я много раз видел принятие в глазах отцовских рабынь, некоторым из них даже нравилось извиваться на Гарри и моём отце, прыгая на них по очереди.

Я наследник монстра, дающего лжеверу чистым и прозрачным сосудам, но они сами вкушают её, всасывают, облизывают и глотают. Никто из них ещё не осмелился украсть и всадить в глотку батюшки остриё. Или, например, отравить его травами. Может, даже удушить, пока он их трахает. Почему-то я чувствую, что не стану оплакивать эту потерю.

Действительно…

Я оборачиваюсь и опускаю бледные ноги Ариадны на землю.

Она и правда меня ударила, сучка.

Я хочу сломать ей что-нибудь, но мой гнев и ярость исчезают, когда я вижу её лицо. Длинные чёрные ресницы, которые местами осыпались из-за боли прожитого. Россыпь веснушек, пухлые губы и острые как клинки ключицы. Отдельное внимание забирает её девичья грудь. Крупные формы с острыми сосками почти прорезают ткань её длинной рубахи.

Я сглатываю. Во мне возрастает странное и теплое чувство жалости к её хрупкому притягательному телу.

Она безумно красива, нежна и напугана. Она светится, как лампада, не только снаружи, но и внутри. Я понимаю, что её наполнят чёрной жижей, испортят её, испачкают.

Светлое породит тёмное.

Чувство злости наступает на глотку чувству жалости. Хочется ногами вбить тело Ариадны в землю, чтобы закончить этот лживый путь. Чтобы быть единственным наследником отца своего. Я поднимаю Ариадну на руки, и её тело впитывает мои ладони, доказывая мне в очередной раз, насколько оно до стояка аппетитно. Но она умудряется быть достаточно лёгкой, несмотря на свою женскую силу.

Я заношу её в свой дом. Старые половицы скрипят на всю небольшую одноэтажную площадь. Я думаю, куда класть её тело, пока оно не вышло из морока. Даже не собираюсь оставлять её здесь, она не заслуживает очнуться на мягком диване.

Я решаю нести её в погреб, потому что на чердаке есть маленькое окно. Если она включит свой мозг и прижмёт свою грудь вместе с задницей, то спокойно вылезет из него.

Пока Ариадна, как желе, болтается на моём плече, я одной рукой поднимаю тяжёлую крышку. Отверстие в погреб узкое, как и лестница, ведущая вниз. Прогибая и вдавливая пол ногами, я поднимаю вроде бы живое тело за ноги, а затем опускаю его в тёмную яму. Когда я чувствую, что её голова и плечи коснулись бетонного пола, я окончательно отпускаю ноги. Она слегка ударяется, но кости останутся целыми. Я закрываю погреб и задвигаю небольшую, но крепкую щеколду.

Надеюсь, лампада не сможет осветить себе путь. Неизвестно, чем обернётся мне эта оплошность.

Я иду в гостиную к своему личному святому углу. Мой рот медленно открывается, чтобы помолиться Богу. А затем я резко закрываю его. Аккуратно положив иконы лицом вниз, я улыбаюсь и выхожу из дома.

Глава 5. Ариадна

Я отрываю свой липкий затылок от холодного пола. Алые корки разрывают мою кожу, частично оставаясь на бетоне.

Мне кажется, я не могу шевелить ногами, а от головокружения и агонии во всем теле к горлу подступает желчь.

Законы тьмы нарушает тонкая полоска света на моём животе. Я лежу на полу в каком-то подвале или погребе.

Мне кажется, мои кости ломаются, пока я перекатываюсь на живот, ощущая каждый кусочек своего скелета.. Благодаря Господу, что дал мне сил, я отталкиваюсь руками и встаю на ватные ноги.

Даже несмотря на абсолютную темноту, я чувствую, как меня кружит во все стороны, а в глазах эта тьма разделяется на мелкие воздушные водовороты. Остаётся меньше минуты до падения на задницу, но я успешно ухватываюсь за какую-то деревянную палку.

Мне нужно выбираться, где бы я ни была.

— Бог мой. Враги окружили меня, и я оказалась в западне. Силы мои на исходе, и путь к спасению закрыт. Стань моей крепостью в этот час. Разрушь сети, разорви… Да не могу я молиться Тебе сейчас! Неужели Ты не поможешь? Я уже не могу, всё вокруг сплошное дерьмо. Где Твоя милость? Я же всегда была верна Тебе. Услышь голос мой и яви милость Свою! Хоть раз!

Мой рык перемешивается с болью и злостью. Я бьюсь головой о дерево и случайно цепляюсь свободной рукой за палку чуть выше моих плеч.

Это лестница. Почему-то очень узкая и хрупкая.

Собрав все свои силы, я аккуратно поднимаюсь по лестнице, прощупывая каждый свой шаг и напрягая всю боль под кожей. Пихая рукой крышку своего гроба, я медленно упираюсь лбом в колючие от заноз ступени.

Конечно, он же не идиот совсем.

Я возвращаю ноги на пол, но они не выдерживают моего тела и совершают предательство. Завалившись на бок, я обхватываю руками свои острые колени. Покачиваясь, я не могу сомкнуть своих уст, из которых льётся напев:

Ой, зайчишка мой белёсый,

Что же ты в капкан попал?

Лес стоит кругом безмолвный,

Бог тебя не услыхал.

Не грызи, зайчишка, прутья,

Не зови зарю напрасно.

Коль судьба свела с железом —

Тут сбежать уж не удастся.

Я смеюсь, пропитывая бетон своим режущим весельем. А веселье моё сухое и глухое, как хруст костей. По моей щеке стекают слюни, перемешиваясь с пылью и землёй.

Я превращаюсь в беса?

Господь оставил меня после криков моих?

Почему мне сегодня так больно?

Почему не было так мучительно раньше?

Моё лицо впивается в пол, а плоский холод впитывает моё нытьё.

— Бог мой… Господи… Ты же слышишь? Господи, Отец… Тут темно. Спаси, Всевышний, Твой агнец… Я… Кости сестры Марии хрустнули, Господи. Боже, помоги мне! Защити… Западня, кругом волки, Господи, волки в рясах… Ты видишь их, Бог мой? Не оставляй меня, Боже… Разум мой в тумане, Господи, хвойный мрак… Боже, Боже, Боже, не отдавай меня ему! Защити Всевышний… Господи… Боже мой, Творец… Творило захлопнулось, Господи! Услышь, Боже… Отец мой… Помилуй… Я брежу, мой разум покидает меня.

Покинул бы точно в следующую секунду, оставил совсем одну, но я вспоминаю о Марте.

Марта.

Я резко встаю на ноги и растираю слизь по всему лицу, волосам и шее. Танцы рук в темноте помогают понять, насколько велико пустое пространство. Ноги болезненно нащупывают картофель, морковь и какое-то острое зерно. Господь прощает меня за мерзкие визги и приводит почти за руку к железному лому в углу пространства.

Нет. Всё-таки идиот.

Боже, спасибо!

Я шустро хватаю лом и возвращаюсь к крышке гроба, совершенно забыв о своей агонии, как физической, так и душевной. У меня есть цель, и смысл моей цели — мой друг Марта.

Моя дорогая Марта.

Я бью железным крюком в потолок, но его будто что-то назло держит с другой стороны. Не хочет пускать жителей изнанки наружу, словно я нечисть какая-то проклятая. Крюком на конце у меня получается залезть в щель, что освещала мне подсказку, и зацепиться за доску. С силой повиснув на железке, я отрываю кусок сухого дерева, едва успевая захватиться другой рукой за тонкую ступеньку.