Священный сосуд

— Да, учитель.

— Ну ладно, пойдём. Ты же наверняка не успел убрать свою комнату? Ты же знаешь: где обитает чистота, там обитает и чистый дух. В грязный сосуд текут грязные воды.

— Да, учитель, я ещё успею, — произнёс Еше в спешке, поклонился и попытался поскорее отправиться в свою комнату.

— Ну давай, беги, — с улыбкой и гордостью за малыша сказал лама. — До утренней молитвы успеваешь. Пуджа ждать не будет.

После этих слов Еше поклонился учителю и побежал к себе. Зрелище было удивительное: за ним, как за магнитом, тут же направились все животные, что его окружали, — будто он был весь намазан мёдом, на который слетаются сладкоежки. Редко когда в монастыре происходило что-то чудное, но там, где был Еше, всегда обитало какое-нибудь маленькое и дивное чудо.

Даже на том месте, где он только что сидел, не помялась трава. Лама наклонился и потрогал её рукой. На траве была роса.

Он выпрямился и долго смотрел вслед убегающему мальчишке и его обезьянке, которая преследовала его повсюду.

К утренней общей молитве Еше, как всегда, успел.

Для молодого монаха это был особый день: вечером предстояли особые дебаты, которые Еше очень любил. Это был последний учебный день недели — завтра наступал день отдыха, полнолуние. А ещё Тензин по секрету сказал ему, что в обед приготовлен сюрприз: в два часа им покажут мультфильм Хаяо Миядзаки, — а такое событие пропустить было просто нельзя.

Еше больше всего на свете любил анимацию: она напоминала ему его собственное воображение, только облечённое в красивую и понятную форму. В его внутреннем дивном мире всегда жила анимация, форму которой понимал только он. И это не было особым складом ума — просто весь мир оживал сам по себе; живым было всё, в чём он обитал и что с ним сталкивалось. Всё это шло из его любящего сердца: он ощущал, как в груди возгорается пламя энергии жизни, преображающее всё, что он видит. Еше это ощущал и был рад, что всё именно так, как он видит. Он хотел любить ещё и ещё больше, хотел, чтобы его сердце объяло всю землю и все сердца, чтобы каждый смог ощутить то, что было у него в груди. И это было прекрасно.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Дебаты с учителями

Мультфильм показали сразу после обеда, в классе, на старом проекторе. Еше просидел весь сеанс не шевелясь. Там девочка разговаривала с духами леса, и лес отвечал ей, и в том мире это никого не удивляло. Значит, где-то далеко, за морями, взрослый человек видел мир так же, как видел его он. Еше вышел из класса молча и до самого вечера был тихим.

Он уже долго сидел в саду и смотрел, как заходит солнце. Он ждал дебатов. Внизу было слышно и видно, как во дворе монастыря монахи играли в разные детские игры, но присоединяться к ним он не хотел: игры были весёлым занятием, но сегодня Еше был настроен иначе, ему хотелось спокойствия.

Одной рукой он гладил обезьянку, которая то и дело лазила по нему и тоже хотела играть. Еше смотрел на неё и не знал, есть ли у неё мама и папа или она осталась совсем одна. Уж больно они привязались друг к другу; эта взаимность чувствовалась, потому что в ней была та самая любовь и забота.

Еше чувствовал время особо и знал, когда должен прозвучать гонг, созывающий всех на вечернюю службу и чтение мантр, после которых начинались те самые философские дебаты.

— Давай считать вместе, — сказал Еше обезьянке.

Гьокпо смотрела на него и помогала загибать пальцы на его ладони.

— Десять. Девять. Восемь. Семь. Шесть. Пять. Четыре. Три. Два...

— Один.

Как только Еше это произнёс, с колокольни прозвучал глухой призыв гонга. Следом раздался протяжный, глубокий звук большой раковины, созывающий всех на вечернюю молитву в храм.

— Пуджа! Пуджа! — прокричал Еше, вскочил с места и радостно побежал вниз, на вымощенную каменными плитами площадь перед главным храмом, где уже начали собираться ряды бордовых одежд.

Монахи и юные послушники не спеша заходили внутрь, снимали обувь у входа и рядами рассаживались на низких длинных подушках. После того как все расположились, вместе с настоятелем в гомпу торжественно вошёл гость, которого усадили на почётное высокое резное сиденье, застеленное парчой, рядом с настоятелем, напротив алтаря Будды Шакьямуни. Все монахи встали, склонили головы и совершили три простирания. Когда ламы сели, запевала храма низким обертонным горловым пением начал вступительную молитву Прибежища и порождения Бодхичитты, и сотни голосов подхватили восхваление Манджушри — бодхисаттвы запредельной мудрости и покровителя дебатов. В храме стоял ровный гул чтения.

Еше сидел там, где и полагалось младшим, — в задних рядах, откуда видны одни спины и затылки. Оттуда почётный помост казался далёким и не имеющим к нему никакого отношения.

Сегодня на возвышении рядом с настоятелем сидел приглашённый гость в жёлтом шёлковом жилете — лама Церинг Дордже Ринпоче из великого тибетского монастыря Сера Дже, что в Южной Индии, в Карнатаке. Он перебирал чётки, тихо читал мантры вместе с сангхой и наблюдал за порядком и энергией зала. В традиции Гелуг вечерняя служба и переход к философским дебатам перед лицом высокого гостя имели строгий, выверенный веками церемониал.

Ринпоче собирался в Копан давно, ещё с зимы, и приезд его был делом решённым. Но после того, что лама Лодрё увидел этим утром в Верхнем саду, приезд перестал быть просто визитом. Настоятель ждал гостя весь день. Поводом был именно Еше — и об этом не знал никто, кроме них двоих.

Еше и ещё несколько младших послушников разносили в тот вечер пиалы с горячим тибетским чаем с маслом. Ринпоче попросил, чтобы чай ему принёс именно Еше: он хотел посмотреть на мальчика вблизи. Еше поднёс пиалу, и лама взял его за руку, задержав перед уходом.

В этот самый момент Ринпоче ударило током.

Он рефлекторно отвёл руку. Еше, понимая и чувствуя, что этот ток вышел из него, из его пальцев, тут же извинился.

— Ничего, ничего, — ответил Ринпоче.

Это был не просто разряд. В нём было что-то ещё, что лама почувствовал, но не мог передать словами.

Когда чай был разнесён, младшие послушники совершили краткое подношение чая Трём Драгоценностям и сели на свои места. Молитвы завершились, и все стали переходить из храма во двор диспутов — чёру.

Постепенно вся процессия вышла из гомпы на мощёный открытый двор перед храмом. Завершив посвящение заслуг, монахи по сигналу снимали верхние церемониальные накидки, а кто и подвязывал бордовую накидку вокруг пояса, освобождая руки для резких хлопков и движений, которыми задаются вопросы. Следом во двор переместились и ламы.

Приглашённый лама не был пассивным зрителем — он занял центральное место судьи и наблюдателя. Ему и настоятелю вынесли кресла и низкие помосты с подушками в изголовье двора, в тени галереи храма, откуда открывался обзор на весь двор. Рядом поставили столик с чаем. Настоятель посмотрел на Ринпоче, и тот кивнул: можно начинать. После этого лама Лодрё сделал один чёткий хлопок в ладоши — и дебаты начались.

Двор взорвался шумом. Десятки пар и групп монахов заспорили разом, задавая вопросы и громко хлопая в ладони. Дебаты начинались в гималайских сумерках, которые сгущались очень быстро и переходили в глубокую темноту.

К тому времени, когда разгорелись основные споры, на холме уже наступила настоящая горная ночь. Внизу мерцали огни Катманду и ступы Боднатх, а над двором открывалось чёрное небо, усеянное миллиардами звёзд.

По периметру каменного двора и под навесами галерей горели электрические настенные фонари, освещавшие всё рассеянным желтовато-тёплым светом. А на почётном помосте, где сидели настоятель и приглашённый лама, и у входа в храм по традиции горели большие латунные масляные лампады и благовония. Контраст между резким электрическим светом, тенями сотен жестикулирующих фигур в тёмно-бордовых одеждах и тёплым пламенем лампад делал этот двор похожим не на школу, а на что-то куда более древнее.

Еше задавал вопросы и отвечал сам. В дебатах он был силён; ему казалось, что это его призвание, и он делал это от всей души. Но он не видел, что за ним всё это время велось особое наблюдение.

Ринпоче не вмешивался в мелкие перепалки послушников — он выискивал глазами тех, в ком проявлялась необычная глубина мысли. И всякий раз, когда очередь доходила до Еше, вокруг десятилетнего мальчика собирался круг слушателей, поражённых его нестандартными ответами о сострадании и «чистом чувстве». Шум вокруг затихал, и было слышно то, что излагал молодой монах.

А излагал он то, что ломало всю выстроенную строгую логику их учения. Да и, пожалуй, всех учений, вместе взятых.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Доводы

Ринпоче уже видел глубину ответов монаха, который отвечал практически не задумываясь, как на духу, без пауз и долгих размышлений. По этой причине он решил задать несколько вопросов сам.

Он знал, какой вопрос задаст первым. Вечер был объявлен диспутом правды, а гость приехал высмотреть суть и не хотел спрашивать школьную зубрёжку текстов. Он хотел задать вопрос-ловушку, проверяющий баланс между разумом священных текстов и сердцем с его глубинным состраданием, — вопрос, цепляющий мысли Еше за самую их основу и за самое его воззрение. Нужно было заглянуть в душу, чтобы увидеть истинную сущность монаха, увидеть лицо того, кто в нём был.

И когда очередь снова дошла до Еше, вокруг наступила тишина.

Ринпоче жестом подозвал мальчика в центр, прямо перед свой трон, чтобы лично задать главный проверочный вопрос. Еше подошёл и встал перед ним. Лама поднялся и сам направился к монаху, внимательно наблюдавшему и ждавшему вопроса. Подойдя ближе, гость произнёс традиционный возглас — призыв мудрости Манджушри, — шагнул вперёд, занёс руку над головой и обрушил ладонь о ладонь резким гулким хлопком:

— Дхи! Скажи мне, монах Еше. Великие пандиты прошлого потратили сотни жизней, чтобы записать законы Праджняпарамиты, а мы запираем себя за этими каменными стенами и заучиваем тысячи строк наизусть. Но если простой мирянин внизу, в долине, страдает прямо сейчас — не является ли наше сидение здесь и наши споры о мудрости величайшим обманом и эгоизмом? Зачем нам книги и законы, если для спасения живого существа довольно одного движения сердца?

Вопрос бил прямо в нерв самого мальчика: Еше и сам размышлял о том, что религия без чистой любви — людская надстройка, а уход в монастырь отсекает от помощи тем, кто остался в миру. Это была ловушка ортодоксии: большинство послушников испугались бы сказать правду и начали бы сыпать заученными цитатами из «Ламрима» о важности учения.

Еше стал отвечать сразу — свободно, без страха и без затруднений.

— Учение — это лишь карта, учитель. Но если путник не идёт по ней с любовью в сердце, карта становится просто сухой бумагой.

И тут же продолжил:

— Умственные практики хороши, они выявляют логику и структурируют правильный ход мышления, но всё же не приводят к высшему просветлению быстро. Если суть нашего учения — помощь другим, а уход в нирвану без помощи есть явление эгоистическое и недостойное монаха, то почему мы ставим философию выше чувствования, выше самого чувства? Я этого не понимаю. Альтруизм заключается в сочувствии и сопереживании, от которых ты лучше начинаешь понимать ближнего, — не логикой, а именно чувством. Так может быть, само просветление не в доктринах, устоях, правилах и текстах, а в альтруизме в чистом виде, в эмпатии? Да, философия воспитывает ум и держит разум в строгих рамках — но лишь для тех, кому эти рамки нужны, кто без них неспособен прийти к духовному самосовершенствованию. А если альтруизм и чувства на высоком уровне — тогда отпадает и сам вопрос. Вы так не считаете? Я вижу в этом противоречие.