Четыре Сира

— А вы и рады молчать! Не могли подсказать, спецотряд клоунов!

Что-то ударило по затылку. Рука Кроу оказалась крепкой.

— Попрошу без выражений. Надеюсь, ты понимаешь, что это твоё сотрясение, мистер умник. Выключи телефон и попробуй уснуть. Если они начали звонить — уже что-то заподозрили. Крупица времени у нас есть. Игра началась, и ставки весьма крупные. Возьми, выпей трамадол[13].

— Не знаю, как мне поможет нереальное обезболивающее, но спасибо.

Я протянул руку в пустоту. Пальцы сжали воздух, но мне показалось, что в них таблетка. Я проглотил. Глаза закрылись мгновенно. Я провалился в сон, в котором никому и ничего ещё не должен. На лице было подобие улыбки. Сон приятно обнимал, но память, увы, не спрашивает разрешения.

И неожиданно для себя веки сомкнулись, и я снова провалился в это холодное место:

— Седьмой день здесь. Белые халаты, твёрдая койка, еда из разряда чеховской «Жалобной книги»: лопай, что дают. И въевшийся в кожу запах хлорки. И самое неприятное во всей истории — режим. Сирена не захотела сегодня опаздывать на работу, поэтому в семь я уже напяливал странную серо-голубую одежду.

Завтрак, три таблеточки разных цветов, всё та же полненькая медсестра солидного возраста и всё тот же голос с хрипотцой и раздражением:

— Проглотил?

Есть люди, которые любят свою работу, — эта была точно не из них.

Тупо высунув язык, я зашагал прочь.

Двор был усеян лёгким пушистым снегом, который не хрустел под ногами, но оставлял следы. Прогуливаясь в бахилах, я чувствовал себя грациознее, чем корова на льду, — лишь бы уборщикам облегчить жизнь. Воздух был морозный и отдавал свежестью, заставляя подавленные мысли воскреснуть. Птички, у которых не было визы, недовольно чирикали о своём. Это утешало.

Сегодня она должна приехать, она обещала.

Одиночество здесь было чем-то обыденным. Вряд ли кто-то захочет подпускать кого-то близко и обсуждать своих внутренних демонов. Стыд и стеснение собственного «я» говорили о пациентах гораздо чаще, нежели их рты. В редкие моменты мне удавалось с кем-нибудь заговорить просто, ни о чём: погода, персонал, больничные харчи. Всё здесь было пропитано отчаянием, болью и тихой грустью, смешиваясь с толикой надежды, что им сумеют помочь.

Моя палата была светленькой, можно даже сказать, что уютной. Небольшое окно с видом прямо на высокие ворота всегда было моим главным соратником, особенно во время посещений гостей. Две недели, находясь в режиме «Хатико»[14], я просто сидел и ждал, ждал появления её быстрой походки, рук в карманах, пара изо рта, ниспадающих до пояса волнистых волос, живых глаз и, может, чего-нибудь вкусного из кондитерской. Сегодня я надеялся на эклеры, чувствовал запах пудры и нежнейший крем на языке.

Голос в голове тихо констатировал:

— Она не придёт.

— Если бы захотела, пришла бы раньше.

Я просто вслушивался в него: ровный, спокойный и чертовски холодный.

— Обманула… Использовала… Предала! Они не помогут… Никто не поможет… Мы абсолютно одни!…

— Но она говорила, что вместе мы справимся! Что врачи найдут подход, что голоса прекратятся, — в этот момент я уже не соображал, мои ли это слова, мои ли это мысли…

Руки начали бить о мягкие стены, искали что-то твёрдое. Голос решил прервать эту сцену командным тоном:

— Оставь их в покое, они тебе ещё пригодятся. И переставай пить ту дрянь, которую нам дают!

Тяжело выдохнув, последний раз взглянув за ворота, сам того не ведая, я оказался у столика. Пластиковый стакан воды одним движением оказался пуст.

Это был глоток жизни с отдалённым привкусом хлорки.

Телефон заорал снова: «Кольщик, наколи мне купола…». И я снова вернулся в неприятную действительность. Нащупав его, открыл глаза — и сразу пожалел. Выключил. Пусть ищут дальше.

Голова была набита мокрым песком. Каждый звук, каждый луч света, пробивавшийся сквозь дыры в стенах, вонзался в мозг. Ветер выл в этих дырах, складывая из воя холод.

Я сел, и мир качнулся. К горлу подступило что-то тёплое и кислое. Мятные жвачки, смешавшись с остатками рвоты, превратились в тот самый вкус, который, наверное, и есть у безнадёги.

— Зрачки реагируют. — Кроу стоял надо мной с фонариком. — Жить будешь. И не удивляйся фонарику, в твоей голове возможно всё. Лучше вытрись.

Он протянул платок с логотипом «Манчестер Юнайтед»[15].

— Серьёзно? Ты предлагаешь вытереть рот платком с эмблемой великого футбольного клуба? Ты вообще из Америки. Откуда там, к чёрту, футбол?

— Это коллекционный. Если обляпаешь — вычту из твоего счёта.

Что-то больно стукнуло по макушке.

— Ай!

— Это не я, — док закатил глаза. — Это твоё повышенное давление. Сеньор Леони, может уберёте уже эти часы к чертовой матери!

— Тик-так, тик-так.

Бруно сидел в углу, поигрывая часами. В его глазах горел огонёк:

— Время не ждёт. Есть план? Или будем лежать, пока Вампир не пришлёт следующего астматика?

Ноги хрустели, но я кое-как поднялся.

Кроу победно пульнул:

— Пациент всё-таки поднял свою задницу.

Почти рассвело. От озера рядом с парком слегка парило. Туда я и отправился.

Кое-как умывшись, я утёрся платком «Манчестер Юнайтед». От него пахло табаком, как, впрочем, и от всего моего тела.

Хотя стоп! Платок мне дал док, значит, он не настоящий. Или я достал его из кармана куртки астматика? Снова путаница между вымыслом и реальностью?

Пытаясь определиться, я окунул голову под ледяную воду. В ней было что-то одновременно успокаивающее и обжигающее. На секунду захотелось никогда не подниматься на поверхность и встретить красотку-русалку с чертовски привлекательным голосом.

Кидд оказался под водой и запел ласково, по-девичьи:

— Заберу тебя с собой, будешь прямо под водой, меня нежно обнимать, своей милой называть…

Я вытащил голову из воды, разбрызгивая капли повсюду, как пёс после душа, и пошёл к колымаге со свежими мыслями.

— Черт побери, неужели нельзя было приобрести себе более качественное корыто!?

Кроу, устроившись на переднем пассажирском, оказался в чёрной кожаной куртке и стильных чёрных очках, делая вид, что крутит ручку газа:

— А может, этот парень предпочитает двухколёсный формат?

— Может… Не люблю мотоциклы. С моим везением лучше даже за них не садиться.

Пират появился рядом из ниоткуда и произнёс почти шёпотом:

— Просто ты не умеешь понимать жизнь… Ветер — это свобода. А свобода — это когда ты можешь его почувствовать.

Навстречу рассвету мы отправились к Мартину. Наверное, к одному из немногих людей, которым я был небезразличен и который мог мне как-то помочь. Солнце светило так, будто на дворе далеко не март, но количество машин на улицах говорило об обратном. Глядя на это яркое солнце, я подумал: хотелось бы чаще ощущать на себе игру света. Мир чертовски прекрасен. Особенно когда смерть ходит за тобой по пятам.