Вес правды

Анна Лунцева

Вес правды

От автора

Правда кажется лёгкой, пока её не приходится нести вместе с последствиями. Мы охотно представляем её ясным ответом, который достаточно произнести вслух. Но одно событие может жить в нескольких несовпадающих воспоминаниях, и право человека молчать не всегда означает ложь.

Этот роман — о городе, решившем хранить прошлое на корабле, и о людях, которые слишком поздно заметили: тяжелее всего становятся не сами воспоминания, а обязанность считать одну удобную версию окончательной. Магический механизм здесь вымышлен, но вопросы у него человеческие: кто выбирает, что достойно хранения, может ли честность быть принудительной и что остаётся от близости без гарантии полного знания друг о друге.

Комнаты правды не умеют устанавливать истину. Они только не позволяют сознательно солгать. Всё остальное героям придётся сделать самим: услышать молчание, выдержать противоречие, назвать цену спасения и не перепутать любовь с правом распоряжаться чужой памятью.

Глава 1. Комната номер семь

К утру комната номер семь научилась дышать.

Стеклянные стены едва заметно сходились на вдохе и расходились на выдохе, повторяя движение моря под днищем «Палимпсеста». Обычный человек принял бы это за игру света. Лада Корс слышала в каждом колебании чистую кварту — устойчивый интервал, на котором можно было поставить голос, вопрос и человеческий страх.

Она стояла босиком посреди комнаты и слушала.

За стеклом начинался Моренский рассвет. Небо над портовыми кранами светлело полосами, похожими на старую нотную бумагу, а город ещё не решил, каким ему быть сегодня: каменным берегом или отражением в воде. Судно-архив лежало у причала тяжело и неподвижно. По верхней палубе перекатывался медный блеск. Ниже ватерлинии хранились чужие дни — принятые под присягой, измеренные, опечатанные и занесённые в реестр.

Лада подняла ладонь к восточной стене.

— Эта комната безопасна, — произнесла она.

Голос прозвучал ровно. Стекло ответило квартой.

— Эта комната никому не причинит вреда.

Последнее слово погасло у неё во рту.

Не стало тише — исчезло совсем, будто между языком и воздухом кто-то захлопнул маленькую дверь. По стене пробежала серебряная жилка. Комната приняла сознательную ложь и отвела её напряжение в нижнее кольцо.

Лада выдохнула. Так и должно было быть. Безопасность зависела не только от чертежа. Сегодня здесь должны были задавать вопросы о пожаре в северных мастерских, где погибли двенадцать человек. Ни одна конструкция не могла сделать такое слушание безвредным.

Она коснулась жилки двумя пальцами. Та была холоднее остального стекла.

— Но я сделала всё, чтобы стены выдержали, — сказала Лада.

На этот раз голос остался с ней.

Дверь открылась без стука. Адела Мор вошла боком, придерживая под мышкой толстую папку. Старшая хранительница носила тёмные платья с множеством узких карманов, и сегодня из каждого торчали бирки, ключи, мел и скрученные ленты реестра.

— Ты опять сняла обувь.

— Подошва врёт о вибрации.

— Подошва спасает от заноз и чиновников. В восемь прибудет береговой суд.

Лада взглянула на часы над входом. До восьми оставалось двадцать семь минут.

— Комната готова.

Адела остановилась у порога. В комнатах правды она всегда двигалась особенно осторожно, словно боялась нечаянно ответить на вопрос, которого никто не задал.

— Готова — это когда выдержит слушание, — сказала она. — А сейчас она новая.

— Ты можешь спросить меня о расчётах.

— Я верю расчётам. Людям — выборочно.

Это не было ложью, и стекло промолчало.

Адела положила папку на стол для свидетеля. На обложке стоял герб Морены: башня, поднятая из трёх волн. Под ним чернилами было выведено имя — «Инесса Вар, мастер третьей линии».

— Она единственная согласилась говорить?

— Единственная, чьё свидетельство суд признал относящимся к делу.

— Это не одно и то же.

— Именно поэтому канцлер хочет комнату.

Лада надела туфли. В последние месяцы береговой суд всё чаще переносил слушания на «Палимпсест». Официально — ради сохранности показаний: произнесённое в резонансном стекле сразу связывалось с архивной печатью. На деле чиновникам нравилась простая картина. Человек входит, человек не может солгать, значит, всё сказанное превращается в истину.

Того, что человек мог молчать, ошибаться, бояться вопроса или не знать слов для пережитого, герб на папке не объяснял.

— Как сформулирован предмет слушания? — спросила Лада.

Адела не ответила сразу. Вынула лист, протянула ей.

«Установить отсутствие умышленного нарушения правил хранения горючих составов управляющими северных мастерских».

Лада перечитала строку.

— Они уже установили отсутствие.

— Они хотят, чтобы его установила комната.

— Комната ничего не устанавливает.

— Скажи это Эвару Толю.

— Скажу.

— Не сегодня.

— Тогда зачем ты показала мне лист?

Адела посмотрела на неё поверх тонких очков. В её лице было то усталое терпение, с которым взрослые пережидают чужую молодость, хотя Ладе исполнилось тридцать три и собственное упрямство она давно считала не возрастом, а методом.

— Чтобы ты знала, какой вес войдёт в твою комнату.

Снизу донёсся короткий металлический удар.

Стол дрогнул. Чернильница сдвинулась на толщину ногтя.

Лада замерла.

— Это разгрузочная лебёдка? — спросила Адела.

— Нет.

Она наклонилась, прижала пальцы к полу. Привычная кварта комнаты лежала поверх глухого низкого тона, которого здесь быть не должно. Не звук машины — отзвук всего корпуса, слишком медленный, чтобы его услышать ушами. «Палимпсест» сел в воду и ещё не успел выровняться.

— Приняли груз ночью?

— Реестр молчит.

— Реестр не умеет молчать сам.

Адела захлопнула папку.

— После слушания спустимся к весовым колодцам.

— До слушания.

— До слушания на трапе будет канцлер, две судебные группы, представители мастерских и полсотни родственников погибших. Если мы закроем зал без показания приборов, Эвар объявит это саботажем.

— А если корпус уже принял неизвестную нагрузку, сорок человек над новой комнатой — показание прибора.

— Сколько тебе нужно?

— Десять минут.

— У тебя семь.

Лада вышла первой.

В коридоре пахло солью, горячей медью и бумажной пылью. Судно просыпалось вокруг них: хранители снимали ночные пломбы, курьеры катили узкие тележки с футлярами, механики обменивались короткими выкриками через вентиляционные шахты. На стенах висели таблички с названиями архивных отсеков: «СЕМЕЙНЫЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА», «ГОРОДСКИЕ КАТАСТРОФЫ», «ОТКАЗЫ ОТ ПРЕТЕНЗИЙ». Последняя всегда заставляла Ладу ускорять шаг.

Они спустились на одну палубу. Здесь иллюминаторы смотрели почти вровень с водой. За толстым стеклом море поднималось и опускалось, перечёркивая утро чёрной линией.

У весового колодца уже стояла Сона Рей. Корабельный механик держала в зубах карандаш, а обеими руками затягивала ремень на измерительной раме. Её синие рукава были закатаны выше локтей.

— Семь минут, — сказала Адела.

— У меня было двадцать, пока ваш суд не потребовал запустить парадную вентиляцию, — отозвалась Сона, не вынимая карандаша.

Лада присела возле рамы. Внутри вертикальной трубы плавал медный диск, связанный с осадкой судна. Красная риска проходила по его верхнему краю.

— Насколько?

— На два пальца ниже ночной отметки. Корма — на три.

— Вода в балласте?

— Балласт на месте. Топливо на месте. Людей прибыло меньше сотни. Даже если канцлер везёт с собой совесть, столько она не весит.

Адела неодобрительно кашлянула.

Сона вынула карандаш.

— Это я могу повторить в седьмой комнате.

Лада провела ногтем по стеклу трубы. Медный диск колебался неравномерно: два коротких движения, одно длинное. Ритм приходил с глубины, из закрытых трюмов.

— Какой отсек?

— Пока не знаю. Ночные журналы чистые.

— Слишком чистые?

— Неприлично чистые. Последняя запись в двадцать два ноль семь: принят семейный футляр, вес шесть делений, владелица согласна на хранение. Потом до шести утра будто всё судно умерло от примерного поведения.

Лада посмотрела на Аделу.

— Кто имеет право закрыть ночной реестр?

— Капитан. Старшая хранительница. Председатель берегового суда при государственной приёмке.

— Ты закрывала?

— Нет.

Стекла комнаты здесь не было, но Лада и без него знала: Адела сказала правду.

Над головой прозвенел судовой колокол. Один длинный удар, два коротких — прибыл председатель суда.

— Осталось три минуты, — сказала Адела.

Сона подалась к ним.

— Отмените слушание.

— Есть аварийное основание? — спросила хранительница.

— Будет, когда я найду источник.

— Мне нужно основание, которое можно внести в журнал сейчас.

Сона выругалась одними губами.

Лада выпрямилась. Сквозь подошвы туфель она всё ещё чувствовала низкий тон. Комната номер семь стояла двумя палубами выше, точно над соединением продольных балок. Если неизвестная нагрузка сместится, резонансное стекло примет её первым.

— Ограничьте доступ, — сказала она. — Свидетель, судья, секретарь. Остальные за внешней стеной. И никаких параллельных архивных печатей, пока Сона не проверит кормовые отсеки.

— Эвар не согласится.

— Тогда у тебя будет основание: архитектор отозвала допуск.

Адела прищурилась.

— Ты его отзываешь?

Лада услышала собственное сердце — торопливое, слишком высокое для утренней тишины.

— Нет. Я ограничиваю расчётную нагрузку.

— Осторожная правда, — сказала Сона.

— Другой у меня пока нет.

Они вернулись наверх, когда чиновники уже заняли коридор. Судебные служители в серых мундирах отделяли родственников погибших от представителей мастерских шнуром, будто горе и ответственность могли смешаться от случайного прикосновения. За внешней стеклянной стеной комнаты теснились журналисты. Вспышки магниевых ламп отражались в море.

Канцлер Эвар Толь ждал у двери.

Он был высок, сух и безупречно собран. Серебряная цепь должности лежала на воротнике так ровно, словно её прибили к ткани. Рядом стояла невысокая женщина в коричневом пальто. Она держала шляпу обеими руками и смотрела не на канцлера, не на дверь — на пол, под которым хранился пожар.

Инесса Вар, поняла Лада.

— Архитектор Корс, — сказал Эвар. — Нам сообщили о внезапном ограничении мест.

— В комнату войдут четверо: свидетельница, вы, секретарь и я.

— Ваше присутствие не предусмотрено порядком.

— Это первое слушание в новой конструкции.

— Приёмочная комиссия подписала допуск.

— Я подписала допуск при обычной осадке. Сейчас она изменилась.

В коридоре стало тише. Люди за шнуром ловили каждое слово.

Эвар посмотрел на иллюминатор, где вода поднималась почти до середины стекла.

— Судно меняет осадку ежечасно.

— На миллиметры. За ночь корма опустилась на три пальца.

— Капитан уведомлён?

— Механик ищет источник.

— Значит, источника вы не знаете.

— Именно поэтому ограничение остаётся.

Он улыбнулся едва заметно. Не насмешливо — скорее с признанием того, что фигура на доске сделала ожидаемый ход.

— Хорошо. Но если комната открывается, слушание состоится полностью. Госпожа Вар даст показания по утверждённому перечню вопросов.

Лада перевела взгляд на свидетельницу.

— Вы хотите войти сейчас?

Инесса впервые подняла голову. Лицо у неё было серым от бессонницы, левую бровь пересекал старый ожог.

— Если я не войду, они запишут, что я отказалась.

— Я спросила, хотите ли вы.

Женщина стиснула поля шляпы.

— Хочу, чтобы сестру перестали называть несчастным случаем.

Стекло ещё не окружало их, однако фраза ударила по коридору сильнее, чем могла бы ложь.

Эвар сделал секретарю знак открыть дверь.

Внутри комнату изменили за те несколько минут, что Лада отсутствовала. На столе лежала судебная печать — плоский чёрный камень в медной оправе. От неё к полу тянулась тонкая цепь, подключённая к архивному контуру.

— Я запретила параллельную печать, — сказала Лада.

— Вы просили её не использовать до проверки, — ответил Эвар. — Проверка идёт. Мы не можем провести официальное слушание без записи.

— Можем отложить.

— Не можем, если свидетельница явилась и настаивает.

Инесса уже села. Шляпу положила на колени. Её пальцы оставляли на коричневом фетре белые вмятины.

Лада подошла к печати. От чёрного камня шёл низкий гул — тот же ритм: два коротких движения, одно длинное. Цепь не просто связывала комнату с архивом. Она тянула к ней неизвестный вес из глубины судна.

— Отключите её, — сказала Лада.

— На каком основании? — спросил Эвар.

— Контур перегружен.

— Приборы комнаты показывают норму.

Он указал на три зелёные нити над дверью. Они действительно горели ровно.

Лада услышала фальшь под их спокойным светом. Кто-то настроил контроль только на голосовой запрет, исключив нагрузку архивного контура. Комната должна была оценивать обе.

Из коридора донёсся второй звонок. Слушание следовало начинать.

— Госпожа Вар, — тихо сказала Лада, — вы можете попросить переноса.

— А они могут согласиться через год.

— Или не согласиться, — добавил Эвар. — Но выбор за вами.

Правильные слова. Настолько правильные, что от них стало холодно.

Инесса посмотрела на Ладу.

— Вы сказали, здесь нельзя солгать.

— Нельзя сознательно произнести ложь. Но можно не знать всей правды. Можно молчать. Можно ответить только на половину вопроса.

— Я знаю свою половину.

Лада могла отозвать допуск. Тогда Эвар вынес бы слушание в старую комнату номер два, где стены были толще, а вопросы — уже. Инесса всё равно заговорила бы, только без архитектора рядом и без человека, способного услышать перегрузку.

— Начинайте, — сказала Лада. — Печать отключим при первом отклонении.

Эвар занял место напротив свидетельницы. Секретарь сел сбоку, раскрыл журнал и назвал дату, номер дела, присутствующих. Когда прозвучало имя Лады, восточная стена ответила чистой квартой. Комната принимала факты.

— Подтверждаете ли вы, Инесса Вар, что в ночь пожара исполняли обязанности мастера третьей линии? — спросил канцлер.

— Да.

— Видели ли вы кого-либо из управляющих мастерских в помещении для хранения растворителей после окончания вечерней смены?

— Нет.

Ответ прошёл свободно. Стекло не изменилось.

Перо секретаря заскрипело по бумаге.

— Получали ли вы от управляющих приказ нарушить правила хранения?

— Нет.

— Известно ли вам о таком приказе, отданном другому работнику?

Инесса посмотрела на свои руки.

— Нет.

Снова правда. Узкая, безупречная, почти невесомая.

Лада следила не за женщиной, а за стенами. В кварту вплетался низкий тон печати. После каждого ответа он становился заметнее.

— Можете ли вы назвать действие управляющих, которое непосредственно вызвало пожар? — спросил Эвар.

Инесса долго молчала.

За внешней стеной родственники прижались ближе. Кто-то поднял портрет девушки с короткими волосами.

— Не могу, — сказала Инесса.

Стекло приняло ответ.

Эвар повернулся к секретарю.

— Прошу отметить: свидетель не может назвать действие управляющих, ставшее причиной пожара.

— Она сказала не это, — вмешалась Лада.

— Формулировка дословная.

— Нет. Вы заменили «не могу назвать» на «не может назвать». Первое описывает её решение сейчас. Второе — отсутствие знания вообще.

— Архитектор не участвует в опросе.

Инесса подняла голову.

— Я знаю, что произошло.

Эвар медленно повернулся к ней.

— Тогда назовите действие управляющих.

Женщина открыла рот.

Ни звука.

По восточной стене вспыхнула серебряная линия. Потом ещё одна.

Инесса схватилась за горло. Она попыталась снова, и Лада увидела страшное узнавание в её глазах: свидетельница собиралась солгать. Не потому, что хотела защитить управляющих. Потому что вопрос вынуждал назвать одно действие там, где причиной, возможно, были месяцы приказов, страха и уступок.

— Не заставляйте себя, — сказала Лада.

Эвар поднял ладонь.

— Госпожа Вар, было ли такое действие?

— Было, — выдохнула она.

Стена выдержала.

— Назовите его.

Инесса посмотрела на портрет за стеклом.

— Я...

Голос исчез.

Комната содрогнулась.

На этот раз дрогнули не только стены. Судно накренилось к причалу, стол поехал на несколько пальцев, чернильница опрокинулась. Чёрная капля поползла по журналу, перечёркивая герб Морены.

Снизу пришёл глубокий удар.

Лада бросилась к печати. Медная цепь натянулась, хотя никто её не трогал. Чёрный камень будто прирос к столу.

— Прекратить запись! — крикнула она.

Секретарь отшатнулся. Эвар удержал печать ладонью.

— Свидетельница должна закончить ответ.

— Комната принимает нагрузку из архива.

— Приборы в норме.

Зелёные нити над дверью одна за другой стали белыми.

Инесса снова попыталась заговорить. Её лицо исказилось, серебряные жилки рванулись по стеклу от пола к потолку.

Лада ударила аварийным ключом по соединительной скобе.

Цепь разомкнулась.

Из-под стола вырвался низкий звук, слишком сильный, чтобы быть услышанным: он вошёл в кости. За внешней стеной люди попадали на колени. Свет погас и вернулся красным.

По восточной стене прошла трещина.

Она была тонкой, почти красивой. Началась возле ладони Инессы, пересекла отражение канцлера и остановилась у самой ватерлинии за иллюминатором.

А потом снизу закричали.

Лада распахнула дверь. В коридор уже бежал молодой курьер в промокшей до груди рубахе. Она узнала Тима Арса — худого, вечно торопящегося мальчишку с нижней палубы. Сегодня он не торопился. Он задыхался.

— Вода в третьем семейном трюме, — сказал он. — Закрыли переборку, но там люди. И футляры.

Адела побледнела.

— Сколько людей?

— Семеро. Может, девять. Мы переносили утренний приём.

Судно накренилось ещё раз. Теперь вода за иллюминатором поднялась до верхнего края и на мгновение закрыла Морену целиком.

Эвар вышел из комнаты, оправляя цепь должности.

— Капитан объявит порядок эвакуации, — сказал он. — Показание следует считать прерванным по технической причине.

— Нет, — произнесла Инесса из-за его спины.

Голос вернулся к ней вместе с открытой дверью.

Все обернулись.

Она стояла у треснувшей стены, прижимая к груди шляпу.

— Запишите, почему я не назвала действие, — сказала она. — Имя, которое вы требуете, принадлежит моей сестре. Она выполняла приказ и заперла шкаф с растворителем. Но ключ приказали хранить у начальника смены. Когда начался пожар, его не было в здании. Если я назову только её действие, вы сделаете виноватой мёртвую.

Секретарь посмотрел на Эвара. Перо застыло над залитым журналом.

— Запишите, — повторила Лада.

Канцлер ничего не ответил. Комната за их спинами тихо потрескивала, освобождаясь от чужого вопроса.

Из вентиляционной шахты раздался голос Соны:

— Капитан на мостике. Аварийная осадка кормы. Всем освободить нижние лестницы.

Тим уже тянул Ладу за рукав.

— Архитектор, там дверь повело. Стеклянная вставка не открывается.

Лада посмотрела на трещину в комнате номер семь. Она шла точно по линии, которой не было на её чертеже, — от судебной печати вниз, к затопленному трюму.

Это значило, что неизвестный груз приняли не просто тайно. Его связали с новой комнатой, рассчитывая, что публичное свидетельство распределит вес по архиву и сделает приёмку законной.

Или невидимой.

— Показывай дорогу, — сказала она Тиму.

Когда они побежали к лестнице, над судном ударил аварийный колокол. Три долгих звона разнеслись по палубам.

«Палимпсест» впервые за всё время, что Лада его знала, просил город стать легче.

Глава 2. Капитан выбрасывает первым

На нижней лестнице вода уже облизывала третью ступень.

Тим перепрыгнул её, поскользнулся и удержался за поручень. Лада спускалась следом, одной рукой прижимая к груди футляр с инструментами. Аварийный колокол гремел над ними, дробясь в металлических переходах на десятки тревожных голосов.

— Где стекло? — спросила она.

— В двери семейного трюма. Рама ушла вниз, створку закусило.

— Люди по какую сторону?

— По ту.

Тим указал в затопленный коридор. Вода доходила ему до колен и быстро прибывала. Из-за поворота доносились удары — ровные, по три подряд. Кто-то за переборкой считал время, чтобы не перейти на крик.

Лада шагнула в воду. Холод пробил туфли и поднялся к животу. Под ногами дрожал корпус, но теперь она различала два источника: рваный скрежет повреждённой рамы и далёкий тяжёлый гул неизвестного груза.

У двери работали двое механиков. Один вращал аварийный штурвал, второй пытался завести лом между створкой и косяком. Резонансная вставка, мутная от воды, выгнулась наружу.

— Прекратите! — крикнула Лада.

Механик с ломом обернулся.

— Там восемь человек.

— Ещё один нажим — и вставка лопнет им в лицо.

Она провела ладонью над рамой, не касаясь стекла. Конструкция отвечала болезненной малой секундой. Нижний угол ушёл всего на полпальца, но давление воды превратило перекос в замок.

— Мне нужен клин и ручная струна.

— Струны в мастерской.

Тим снял с шеи кожаный шнурок. На нём висел маленький медный жетон и была намотана тонкая проволока.

— Курьерская сигнальная.

Лада выдернула проволоку, пропустила между рамой и стеклом. Слишком короткая. Тим молча снял вторую с запястья.

— Когда скажу, тяните раму вверх, не дверь. На счёт четыре.

— Почему четыре? — спросил механик.

— Потому что на три она ломается.

Шутка не получилась, но мужчины перестали давить на створку.

Лада закрепила струну на верхнем винте и ударила по ней рукоятью ключа. Тон получился глухим. Подтянула на четверть оборота — снова ударила. Чистая кварта возникла ненадолго и утонула в корпусном гуле.

— Сейчас. Раз. Два. Три. Четыре.

Механики налегли на раму. Лада повернула нижний винт против перекоса. Стекло простонало, вода рванулась в щель.

— Ещё раз!

За дверью перестали стучать.

На втором рывке створка сдвинулась. Сначала показалась рука, затем плечо Соны. Она навалилась изнутри, и дверь открылась настолько, чтобы люди могли протиснуться боком.

— По одному! — скомандовала механик. — Футляры оставить!

Первой вышла пожилая женщина, прижимая к груди красный архивный ящик.

— Я сказала оставить!

— Там мой сын.

— Ваш сын уже не там, — ответила Сона. — Там футляр.

Женщина не отпустила ящик. Лада помогла ей пройти через щель. Потом выбрались две хранительницы, трое грузчиков и мальчик лет десяти, которого один из них нёс на плечах. Последним вышел мужчина с окровавленной щекой.

— Восемь, — пересчитал Тим.

— Девятая я, — сказала Сона и выскользнула наружу.

В тот же миг по коридору прокатился новый крен. Вода поднялась Ладе выше колен. Створка захлопнулась, стекло лопнуло внутрь трюма с приглушённым звоном.

Сона схватила Ладу за локоть.

— Наверх. Сейчас закроют палубу.

— Откуда вода?

— Кормовой шов цел. Она пришла по приёмному каналу, когда включилась судебная печать. Кто-то оставил заслонку открытой.

— А неизвестный груз?

— В государственном трюме. За пломбой канцлера.

Лада оглянулась на красный футляр в руках женщины. На крышке белела бирка: «ЛИЧНОЕ. ДОБРОВОЛЬНОЕ ХРАНЕНИЕ». Вода смыла половину чернил, но печать владельца осталась цела.

— Почему затопило семейный отсек, если вес в государственном?

Сона коротко рассмеялась.

— Потому что вода не читает таблички.

На лестничной площадке их встретили матросы в непромокаемых куртках. Они передавали спасённых наверх и натягивали поперёк прохода цепь. Один из них увидел Сону и приложил два пальца к виску.

— Капитан требует архитектора на грузовую палубу.

— Архитектор только что спасла вам девять человек, — сказала Сона.

— Поэтому требует, а не разыскивает.

Лада отдала Тиму пустой инструментальный футляр.

— Проводи людей к лекарю. И запиши их имена раньше, чем суд назовёт их случайными посетителями.

— А ящик?

Пожилая женщина всё ещё держала его обеими руками.

— Останется у владелицы, пока она сама не согласится отдать.

Сона посмотрела на Ладу с одобрением, но ничего не сказала.

Грузовая палуба встретила их жаром. Здесь работали насосы, лебёдки и печи обезвешивания — круглые медные камеры, в которых архивную связь можно было разорвать навсегда. Обычно крышки печей были опечатаны. Сейчас возле каждой лежали пустые тележки.