Тайное соглашение в Йоркшире

– Прошу прощения, Джина. Не могли бы вы налить мне кружку горячего чая? В комнате наверху ужасно сквозит, и я никак не могу согреться после дороги.

– Ох, милочка, да о чем речь! Садитесь скорее к огню, вы же бледная как приведение, – запричитала кухарка, выдвигая тяжелый деревянный стул у длинного рабочего стола в центре кухни. – Наш замок Блэквуд-Холл в шторм превращается в настоящий ледник, особенно левое крыло. Лиза с благодарностью опустилась на стул. Тепло от кухонной плиты постепенно прогоняло лихорадочную дрожь. Джина суетливо возилась с кипятком, заваривая крепкий черный чай. Через минуту она поставила перед Лизой большую дымящуюся глиняную кружку, от которой поднимался аромат бергамота. Но на этом кухарка не остановилась. Она достала свежий хлеб, отрезала два толстых ломтя, щедро смазала их домашним сливочным маслом и положила сверху сочные куски холодной запеченной буженины. Поставив тарелку перед Лизой, Джина, подперев кулаком щеку, ласково пододвинула свободной рукой тарелку с угощением.

– Вот, мисс Сэвилл, подкрепитесь бутербродами. На одной воде да чае в наших пустошах не выжить. Я понимаю, что вы с дороги и ничего не ели, да еще после этого…- кухарка неопределенно махнула рукой в сторону парадной лестницы, намекая на погром, - из-за суматохи. Кушайте, милая, кушайте.

Элизабет почувствовала, как к горлу подступил комок от такой простой, бесхитростной заботы. После предательства и холодного приема графа, это теплое отношение Джины было как бальзам на душу. Она взяла бутерброд, сделала первый глоток обжигающего чая и тепло улыбнулась кухарке:

– Спасибо вам, Джина. Вы даже не представляете, как мне это сейчас было нужно. Кухарка лишь сочувственно вздохнула, глядя на хрупкую учительницу.

– Тяжело вам тут придётся, мисс. Предыдущие-то гувернантки от капризов леди Оливии через неделю в слезах уезжали. Но вы, я гляжу, покрепче будете. Да и его милость… – Джина понизила голос до шепота, косясь на дверь, – его милость сегодня сам не свой. Из-за сорванной поездки чернее тучи ходит. Вы с ним аккуратнее там, на глаза лишний раз не попадайтесь. Элизабет опустила взгляд в кружку, вспоминая белизну мази на его скуле и опасный огонь в его глазах.

– Постараюсь, Джина, – тихо ответила она. – Но, кажется, у нас у всех в этом доме впереди очень долгая зима.

***

Элизабет, подкрепившись и искренне поблагодарив Джину за неожиданное тепло, поспешила вернуться в свою комнату. Обжигающий чай с бергамотом, наконец, согрел ее изнутри, а сытный перекус вернул силы. Бережно неся в руке подсвечник, огонек которого слабо колебался от сквозняков, она поднялась на второй этаж. Лиза собиралась пройти по коридору к лестнице, ведущей на третий этаж к ее комнате, но внезапно замерла. В дальнем конце галереи она с удивлением обнаружила открытую дверь в комнату девочки. Плотное полотно дубовой двери было приоткрыто на несколько дюймов, и изнутри не доносилось ни звука. Любопытство и профессионализм не заставили себя ждать. Элизабет знала, что после такого эмоционального взрыва оставлять десятилетнего ребенка в одиночестве ночью – опасно. Забыв о собственной усталости, она приглушила ладонью свет своей свечи, тихо подошла ближе и вгляделась в полумрак комнаты леди Оливии. Внутри было темно, лишь бледный лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в тяжелых шторах, разрезал пространство. В этом призрачном сиянии комната казалась полем битвы: на полу все еще лежали осколки разбитых вещей и разорванные книги. Но взгляд Элизабет приковало совсем другое.

Оливия не спала. Девочка сидела на полу прямо у кровати, поджав под себя худые ноги в дырявом бархатном костюме. Ее светло-русые кудри растрепанным облаком падали на плечи, а огромные глаза цвета вечернего неба были устремлены на небольшой холст, освещенный огарком свечи. На нем углем был набросан портрет женщины с мягкой, грустной улыбкой – покойной графини Блэквуд. Рисунок был выполнен с поразительным, почти профессиональным талантом, но сейчас он был испачкан. Оливия раз за разом проводила пальцем по лицу нарисованной матери, а ее пухлые губы беззвучно шевелились, словно она шептала то, что никогда не решилась бы сказать отцу. Из ее глаз одна за другой катились безмолвные слезы, оставляя чистые дорожки на испачканных сажей щеках. В этот момент она больше не выглядела дерзким чудовищем, размахивающим кочергой. Она просто была глубоко несчастным, сломленным ребенком, который отчаянно скучал по маме. Элизабет почувствовала, как у нее сжалось сердце. Ложное обвинение в Лондоне, предательство жениха и ее лучшей подруги – все это показалось таким мелким по сравнению с этим чистым, детским горем. Ей безумно хотелось войти, обнять эту «колючую» девочку и пообещать, что она защитит ее. Но Лиза, как опытный педагог, вовремя остановила себя. Оливия была слишком гордой. Если сейчас нарушить ее уединение и показать жалость, девочка замкнется в себе еще сильнее и возненавидит новую гувернантку.

Сделав глубокий вздох, Элизабет бесшумно отступила назад в тень коридора. Она тихо, едва слышно прикрыла дверь, оставив Оливию наедине с ее тайной, и на цыпочках поспешила к лестнице, ведущей на третий этаж. Теперь Элизабет знала главное: Оливию нужно спасать не строгими нотациями, а искусством. Рисование – вот ее мостик к этой израненной душе.

Элизабет пришла в свою комнату и к ее удивлению, камин, который еще пару часов встретил ее ледяной чернотой, теперь ярко пылал. Комната наполнилась приятным, густым ароматом свежей хвои и сухого можжевельника – кто-то заботливо подбросил в огонь смолистые поленья. От стен больше не веяло могильным холодом. По комнате растекалось благодатное, убаюкивающие тепло. Она осмотрела комнату: все вещи оставались на тех же местах, где она их оставила. Потрепанный чемодан все так же скромно стоял у стены, дорожная шаль привычно скользнула с ее плеч на спинку стула. Ни единая мелочь не выдавала присутствие постороннего. И только сейчас, глядя на пляшущие по потолку янтарные блики пламени, Элизабет окончательно поняла, как она устала и была измучена всеми этими событиями двух последних дней. Предательство Томаса, подлая клевета Джулии, позорное изгнание из пансиона под проливной дождь, сумасшедшая дорога в Йоркшир и, наконец, этот безумный вечер.… Все это навалилось на нее свинцовой тяжестью. Силы, которые она так отчаянно удерживала в себе ради сохранения гордости перед графом и его дочерью, наконец, покинули ее. Лиза опустилась на кровать, которая теперь казалась удивительно мягкой. Ее веки потяжелели.… За окном все еще бесновалась и выла йоркширская буря, но здесь в коконе из хвойного тепла и сытого покоя, страх отступил. Закрывая глаза, Лиза подумала о том, что Блэквуд-Холл, возможно, и был проклятым местом для его обитателей, но этой ночью он подарил ей самое главное – убежище.

Глава 3. Гонец и пустой класс.

Наступило утро. Шторм, наконец, утих, и только изредка покачивались кроны старых деревьев от легкого прохладного ветра. Лиза подошла к окну своей комнаты на третьем этаже и отодвинула тяжелую портьеру. Погода в Йоркшире оставалась обманчивой: густые, тяжелые облака все еще громоздились на самом горизонте, и иногда, беззвучно сверкая, их насквозь пронизывала далекая молния. Надвигалась новая гроза, но пока природа дала обитателям Блэквуд – Холла короткую передышку.

Лиза решила переодеться и спуститься на первый этаж. Она выбрала свое второе чуть более строгое платье из плотной темно-синей ткани, тщательно пригладила щеткой каштановые волосы и снова затянула их в безупречный узел. Ей нужны были броня и профессиональный вид.

Когда Элизабет спустилась, большой дубовый стол в столовой уже был накрыт на три персоны: тонкий фарфор, серебряные приборы, свежий хлеб и дымящийся кофейник. Но в самой комнате никого не было. Тишина стояла звенящая. Лиза прошла чуть дальше и заглянула на кухню, она поинтересовалась у Джины, где все? Кухарка, как всегда, возилась у плиты, подготавливая заготовки на следующий обед, и в воздухе уже вкусно пахло запекающимся мясом с травами. Джина обернулась и очень тепло, как то по-отечески улыбнулась молодой учительнице:

– Доброе утро, мисс Сэвилл, – негромко сказала она, вытирая руки. – леди Оливия редко спускается к утренней трапезе, обычно ей носят поднос прямо в детскую, когда она соизволит проснуться. А граф с самого рассвета в библиотеке работает. Нам он сказал, что завтракать будет позже, просил его не беспокоить.

– Спасибо, Джина, – мягко кивнула Лиза.

Элизабет вернулась к столу, присела на самый край стула и только собралась начать трапезу, потянувшись к чашке с чаем, как за спиной услышала шаги: тяжелые, уверенные, сопровождаемые знакомым, едва слышным звоном шпор. Дверь распахнулась, и в столовую вошел граф с ледяным выражением лица. Кристофер Блэквуд уже сменил дорожный костюм на строгий домашний фрак глубокого черного цвета, но под ним был все тот же бордовый шелковый жилет, который Элизабет видела ночью. Он двигался безупречно, уверенно, словно полностью восстановил контроль над домом и собственной жизнью. Граф сел во главе стола и небрежно развернул салфетку. Всем своим видом Кристофер делал вид, что ночной сцены в библиотеке, его минутной уязвимости и ее пальцев на его коже просто не было.

– Доброе утро, мисс Сэвилл, – сухо произнес он, даже не взглянув на нее и наливая себе черный кофе. – Надеюсь, вы выспались?

– Доброе утро, милорд, – ответила Элизабет, сохраняя идеальную осанку. Она подняла на него взгляд и замерла на полу вздохе. Ей не нужно было приглядываться, чтобы заметить: его вчерашняя царапина на бледной коже, прямо под скулой, затянулась. Мазь, которую Лиза втирала ночью, сняла все воспаление, оставив лишь едва заметный, тонкий розовый след, который к вечеру обещал исчезнуть. Граф перехватил ее внимательный взгляд. На мгновение его ястребиные черные глаза потемнели, а губы упрямо сжались, выдавая, что он прекрасно помнит каждое прикосновение ее прохладных пальцев. Но сословная гордость взяла вверх. Он демонстративно отвел взгляд к своей тарелке, словно Элизабет была лишь деталью интерьера.

– Сегодня в десять часов утра вы начнете первый урок с Оливией, – ледяным тоном, не терпящим возражений, произнес он, разрезая ножом холодный ростбиф. – Книги и тетради подготовлены в малом классе правого крыла. Посмотрим, какова хваленая кембриджская выучка на практике.

Элизабет не собиралась покорно играть роль безмолвной тени в его доме. Предательство в Лондоне научило ее одному: если ты молчишь, когда тебя пытаются подавить, тебя уничтожат. Она сделала небольшой глоток чая, аккуратно поставила чашку на тонкое фарфоровое блюдце и расправила плечи.

– Я буду в малом классе ровно в десять, милорд, – спокойно ответила она, выдерживая его пронизывающий взгляд. – Однако я бы хотела, чтобы с завтрашнего дня леди Оливия завтракала здесь, за этим столом. Вместе с вами.

Нож графа с тихим стуком замер на фарфоровой тарелке. Кристофер медленно поднял голову, и его черные ястребиные глаза сузились. В столовой мгновенно похолодало.

– Мне показалось, мисс Сэвилл, что вчера ночью я довольно ясно очертил границы ваших полномочий, – его голос прозвучал тихо, но в нем явственно послышался предупреждающий рокот грозы, которая все еще сверкала на горизонте. – Вы учите мою дочь наукам. Распорядок дня в этом доме определяю я. Оливия завтракает в своих комнатах, потому что ее присутствие за столом превращает любую трапезу в цирк. У меня нет времени на ее капризы.

– Это не капризы, милорд. Это изоляция, – Элизабет подалась чуть вперед, ее янтарно-карие глаза горели профессиональной решимостью. – Отсылая дочь наверх и, позволяя ей прятаться в четырех стенах, вы не наказываете ее. Вы даете ей понять, что она вам обуза. Что ее горе и ее бунт вам мешают. Девочке десять лет, она потеряла мать, а единственный близкий человек прячется от нее за чашкой кофе и деловыми бумагами.

Кристофер резко отложил приборы, Желваки на его резких скулах, прямо там, где белел след от ее ночной мази, заходили ходуном. Он оперся ладонями о край стола и слегка наклонился к ней. Расстояние между ними сократилось, и Лиза снова почувствовала ту самую пугающую, горячую энергетику, которая исходила от него в библиотеке.

– Вы позволяете себе слишком многое, учительница, – процедил он сквозь зубы, и его взгляд опасно переместился на ее пухлые, упрямо сжатые губы. – Вы здесь меньше суток, а ведете себя так, словно имеете право судить о том, как я управляю своей семьей. Вы ничего не знаете о том. Какой была моя жена, и почему Оливия ведет себя именно так.