Говорящий с мертвыми

Разве что на этот раз мне почему-то казалось, что счет за эту историю выставят мне полностью. И не в рассрочку.

Как выяснилось впоследствии, интуиция – единственное, что никогда мне не льстило.

Глава 3

Чай в городской страже Ривенгарда заваривают, я убежден, из тех же материалов, которыми конопатят лодки. Я сделал глоток, восхитился стойкостью человеческого организма и отставил чашку с тем почтением, какого заслуживает всякое потенциально смертельное вещество.

– Не нравится? – спросила Хартиг, не поднимая глаз от бумаг.

– Напротив. Впервые за долгие годы я пью нечто, что мертвее моих клиентов. Это освежает профессиональную перспективу.

Я смотрел не на лицо – на руки: поперечные мозоли от мокрой снасти, белый шрам от разделочного ножа между большим и указательным, да еще это едва заметное движение вслед упавшей хлебной корке – так дергаются только те, кто вырос там, где хлеб считают. Выговор она вычистила почти идеально, но на долгих «о» всплывала нижняя гавань – дочь рыбака, пробившаяся в следователи в городе, где должности или наследуют или покупают; такая биография либо ломает, либо затачивает, и ее – заточила. Говорить ей, что я все это прочитал, я не стал: люди, чье прошлое угадывают с первого взгляда, начинают гадать о твоем, а мое не выдерживало пристального взгляда даже в темноте.

– Господин Кассиан. – Она наконец подняла взгляд от бумаг, и я удостоился чести быть рассмотренным так же внимательно, как протокол вскрытия. Даже, пожалуй, с меньшей симпатией: протокол хотя бы не разговаривал. – Давайте проясним условия. Вы работаете по контракту. Я задаю вопросы, Вы обеспечиваете... – короткая пауза, в которой поместилось все ее отношение к моему ремеслу, – ...показания. Ваши выводы меня интересуют в последнюю очередь. Ваши комментарии – никогда.

Я испытал странное, почти забытое чувство. Кажется, его называют уважением.

– Восхитительная ясность, – сказал я искренне. – Знали бы Вы, как редко мне попадаются люди, честно признающие, что видят во мне инструмент. Обычно сначала полгода делают вид, что уважают, а потом все равно просят открыть чей-нибудь гроб к юбилею.

– Я не делаю вид.

– Я заметил. Это лучшее, что случилось со мной на этой неделе, включая беседу с покойным господином Оссом. – Я отпил чая, и решил, что раз уж мои комментарии не интересуют ее никогда, самое время один вставить. – Извольте мое мнение: господин Осс в начале разговора сетовал на горькое вино. Стоит уточнить в доме – может, кто-то обратил внимание на название вина. Может, оно горькое не от урожая? А от яда?

– Слишком очевидно, – возразила Хартиг.

– Очевидно или нет – не нам судить. Даже патологоанатом не нашел, к чему придраться.

– Или даже и не искал. Все же очевидно, – снова возразила она, с той непоколебимостью, с какой возражают люди, ни разу в жизни не сомневавшиеся в собственной правоте.

Я вздохнул. Пять лет я наслаждался тем, что со мной не спорят. Со мной вообще предпочитали не разговаривать – на всякий случай, вдруг некромантия передается воздушно-капельным путем. И вот пожалуйста: сижу в казенном кабинете, пью казенные помои и выслушиваю возражения. Дважды подряд. Какая насыщенная светская жизнь.

– Мне кажется, тут становится душновато, – легко намекнул я на ее пессимистичность и занудство. – Это у Вас профессиональная привычка – все воспринимать в штыки?

– Я рассматриваю все варианты, – ответила она.

– Пока Вы только докапываетесь, – ответил я.

Она посмотрела на меня долгим взглядом человека, прикидывающего, во сколько казне обойдется один придушенный некромант и покроет ли это страховка. Видимо, не покрывала.

– Ладно. Вино. – Она откинулась на спинку стула. – Надо опросить семью первого купца. И наведаться в гильдию. Может, у них были конфликты, и мы там найдем мотив? Или документ.

«Мы». Я отметил это местоимение с тем же неудовольствием, с каким замечаешь трещину на любимой чашке. Пока еще маленькую. Пока еще можно делать вид, что ее нет.

– Желаю Вам, чтобы это дело не перекочевало в разряд висяка, – я отставил чашку и начал подниматься, – или что там желают в таких ситуациях?

– Можете и себе пожелать.

Я сел. Есть фразы, после которых уходить – все равно что поворачиваться спиной к заряженному арбалету. Невежливо по отношению к арбалету.

– Следователь Хартиг, – начал я максимально вежливо. Я вообще вежливый. Сарказм и вежливость – убойная сила, особенно если подавать их одновременно и не давать собеседнику понять, где заканчивается одно и начинается другое. – До нахождения нового трупа прошу меня не беспокоить. Моя работа на этом закончена.

Хартиг села ровно, отхлебнула чая – свой, замечу, она пила без малейшей гримасы, что говорило либо о железной выдержке, либо об атрофии вкуса на казенной службе – и начала изображать кипучую деятельность: придвинула к себе бумаги, и заговорила тоном, каким зачитывают приговор.

– Напоминаю, что Осс сказал, что подписал документ не читая. Но не сказал – какой.

– Да, мертвые редко заботятся об удобстве следствия, – ответил я. – Поразительный эгоизм для людей, у которых столько свободного времени.

– Поэтому завтра с утра, мы, – она показала пальцем на себя, а потом на меня, и я проследил за этим пальцем с обреченностью человека, наблюдающего, как трещина на чашке ползет дальше, – отправимся в гильдию купцов, найдем бумаги, что он подписывал перед смертью, а потом зададим правильные вопросы.

– Хартиг, открою Вам тайну. Бумаги со мной не разговаривают.

– С бумагами и живыми разговариваю я. Вы нужны мне, чтобы второй разговор с мертвым не пропал зря. Так что завтра в девять утра я жду Вас у здания гильдии.

Я мог бы возразить. У меня было наготове не меньше трех вежливых формулировок отказа и одна невежливая, припасенная для особых случаев. Вместо эт