Мой муж- палач

Максим Взор

Мой муж- палач

Глава 1

Глава 1 Протокол: смерть

Глава 1. Протокол: смерть

Я умерла в среду. Это было крайне неудобно, потому что в четверг у меня была запись к стоматологу, и я уже три недели собиралась с духом. А теперь, выходит, не пойду. И, знаете, даже обидно не за жизнь — за то, что зря боялась.

Впрочем, по порядку.

Меня звали Дарья Ковалёва. Двадцать восемь лет. Травматолог-ортопед. Шесть лет практики, одна квартира на окраине, один кот, ноль личной жизни и стойкое убеждение, что если человек сломал ногу в трёх местах, то и жить ему осталось в трёх местах: на больничной койке, в очереди на МРТ и в кабинете у страховой.

В тот вечер я ехала домой после четырнадцатичасовой смены. Ехала и думала о том, что надо купить корм коту. Не о смысле бытия. Не о бренности. О корме. «Вискас», упаковка полтора кило, по акции.

А потом — фары. Руль влево. Белый свет. Хруст.

Знаете, как хрустит металл, когда в него входишь на скорости? Я как травматолог скажу: точно так же, как кость. Тот же звук. Тот же короткий, мокрый щелчок. Только громче.

И всё. Занавес.

Первое, что я почувствовала, придя в себя, — запах. Пыль. Старая, залежалая, как в шкафу у бабушки, если бабушка умерла лет двадцать назад и никто не открывал. Второе — холод. Не сквозняк. Холод изнутри, будто мне в грудную клетку засунули ледяной компресс и забыли. Третье — чужие руки.

То есть я посмотрела на свои руки и поняла: они чужие. Тонкие, бледные, с обломанными ногтями. Синяк на запястье. Жёлто-зелёный, старый. Не мой синяк. Не мои руки. Не моё тело.

Я в медицине шесть лет. Я видела чужие тела каждый день. Но видеть чужое тело на столе и быть чужим телом — это, доложу вам, разные категории опыта. Примерно как смотреть на пожар по телевизору и гореть самому.

Я попыталась сесть. Села. Голова закружилась. Перед глазами поплыло. Каменный потолок. Балки. Копоть. Солома под задницей. Ведро в углу. Решётка вместо двери.

«Ну, — подумала я, — Даша, ты либо в коме, либо в аду. В пользу ада говорит ведро. В пользу комы — что я вообще что-то чувствую. В коме, говорят, ничего не чувствуешь. Хотя кто их спрашивал, тех, кто в коме.»

Рядом кто-то плакал. Тихо, монотонно, с тем особым надрывом, который бывает у людей, плачущих давно и уже без надежды. Я повернула голову. Девушка. Лет девятнадцати. Серое платье, фартук, растрёпанные волосы. Сидела на табуретке и лила слёзы в ладони, как в стакан.

— М-мира... — сказала я.

Не хотела говорить. Хотела сказать «где я» или «вызовите врача» — стандартный набор. Но изо рта вышло чужое слово. Чужим голосом. Хриплым, надломленным, не моим.

Девушка вскинулась. Посмотрела на меня. И в её глазах было столько дикого, невозможного счастья, что мне стало неловко. Как будто я не воскресла, а просто не вовремя зашла в чужую ванную.

— Госпожа Элира! Вы живы! Вы живы, вы живы, я думала...

«Госпожа Элира», — повторила я про себя. И в этот момент на меня обрушились чужие воспоминания. Не плавно, не постепенно. Как обрушивается потолок в старой хрущёвке: бах — и ты под обломками.

Элира Вейн. Двадцать один год. Дочь лорда, отрёкшегося от неё. Обвинена в отравлении принцессы. Сидит в подземелье. Приговорена к казни.

И ещё. Книга. Я вспомнила книгу. Три месяца назад, в метро, после суток на ногах. Купила в переходе за триста рублей. Обложка глянцевая, название идиотское — «Корона Севера». Любовное фэнтези. Читала, потому что мозг после операционной отказывался воспринимать что-то сложнее инструкции к парацетамолу.

Элира Вейн была в этой книжке второстепенной злодейкой. Три главы. Потом — казнь. Два абзаца. «Герцог Севера поднял меч, и голова покатилась по брусчатке. Толпа ликовала.» Ни последних слов. Ни страха. Ни того, как ей было холодно стоять на площади босиком. Два абзаца. Автору было лень.

И вот теперь я — в этих двух абзацах. В теле, которое автор написал на отвяжись. Босиком. На соломе. В подземелье.

«Ну спасибо, — подумала я. — Могла бы хоть туфли прописать.»

Я встала. Ноги дрожали. Три дня без воды и еды — это вам не шутки, это клиническая картина: тахикардия, гипотония, мышечная слабость. Если бы Элира была моим пациентом, я бы написала: «Состояние средней тяжести. Рекомендован стационар, инфузионная терапия, наблюдение.» Но вместо стационара у меня было ведро и солома. А вместо инфузионной терапии — Мира, которая сунула мне в руки кружку с водой и кусок чёрствого хлеба.

Я выпила воду. Съела хлеб. Хлеб был как подошва. Вода пахла ржавчиной. Но я ела и пила, потому что врач, который не ест, — плохой врач. А я собиралась быть врачом. Хотя бы для себя.

— Мира, — сказала я. Голос всё ещё был чужой, но я начинала к нему привыкать. Как к чужим тапочкам в гостях. — Когда казнь?

Она всхлипнула.

— Через тридцать дней, госпожа. На зимнее солнцестояние.

Тридцать дней. Я кивнула. В книге было именно так. Значит, пока сюжет идёт по рельсам. Пока.

Я села обратно на солому. Спина упёрлась в холодный камень. В голове было удивительно ясно. Ни паники. Ни слёз. Ни «за что мне это». Знаете, есть такой тип людей — когда всё вокруг рушится, они становятся спокойнее, а не наоборот. Как хирург, когда пациент начинает кровить: чем больше крови, тем ровнее руки. Не от храбрости. От привычки.

Я была из таких.

«Итак, — подумала я. — Я в теле осуждённой. В мире из дешёвой книжки. Без денег, без магии, без союзников. Кроме одной плачущей девочки с хлебом-подошвой. Казнь через тридцать дней. Палач — герцог Севера. Красавец, конечно, по описанию. Высокий, тёмный, шрам. Но красавцы в моей жизни всегда заканчивались одинаково: либо женаты, либо мёртвы, либо и то, и другое.»

Я усмехнулась. Чужим ртом. Чужой усмешкой. Но усмешка была моя.

А потом пришли.

Не Мира. Другой. Шаги тяжёлые, размеренные, как метроном. Из тех шагов, по которым сразу понятно: человек идёт не к тебе, а за тобой. Разница тонкая, но ощутимая.

В коридоре, за решёткой, вырос силуэт. Высокий. Плащ чёрный, капюшон на голове. Лица не видно. Видна челюсть — жёсткая, как будто её вырезали из дерева. Шрам от скулы к углу рта.

Он стоял и молчал. Смотрел. Знаете, как смотрят в морге, когда проверяют бирку на ноге? Без интереса. Без злости. Просто — сверяют.

«Ну, — подумала я. — Вот и мой санитар. Пришёл убедиться, что труп ещё не остыл.»

Он заговорил. Тихо. Ровно. Без интонации. Как диктор на вокзале объявляет задержку поезда:

— Элира Вейн. Ваш срок истёк. Завтра — казнь.

Завтра.

Не через тридцать дней. Завтра.

Мира за моей спиной издала звук, похожий на сдавленный крик. Я не обернулась. Смотрела на человека в чёрном. И думала:

«В книге казнь была через тридцать дней. Тридцать. А не завтра. Значит, сюжет уже сломался. Значит, я — не Элира. Не та Элира. И мир это чувствует. И мир хочет исправить ошибку. Быстро. Пока я тут сижу и ем хлеб-подошву.»

Человек в чёрном повернулся. Ушёл. Шаги затихли. Капнула вода где-то в темноте. Мерно. Терпеливо.

Я сидела на соломе. Босиком. В чужом теле. В чужой истории. С завтрашней казнью в перспективе и куском чёрствого хлеба в зубах.

И знаете, что я подумала? Не «я умру». Не «спасите». Не «за что». Я подумала: «Ну хорошо. Протокол: смерть. Значит, начнём с реанимации. У меня, в конце концов, шесть лет практики. И я ещё ни одного пациента не потеряла без боя.»

Даже если пациент — я сама. Даже если вместо операционной — подземелье. Вместо скальпеля — чужое тело и чужая память. Вместо анестезии — злость.

Я встала. Ноги дрожали. Голова кружилась. Но я встала.

Потому что, как говорила моя бабушка, «лёжа ещё никто ничего не решил». А я собиралась решать. Завтра. Послезавтра. Каждый день, который мне дадут.

Тридцать дней или один — неважно. Важно, что пульс есть. А пока есть пульс — я работаю.

Такой у меня протокол.

Глава 2

Глава 2. Тридцать дней

Ночь в подземелье — это не то же самое, что ночь в квартире. В квартире ты лежишь, смотришь в потолок, думаешь о ипотеке и о том, что завтра опять на смену. В подземелье ты лежишь на соломе, смотришь в камень и думаешь о том, что завтра тебя, возможно, обезглавят. Разница, в общем, невелика. И там, и там не уснёшь. Только в квартире хотя бы есть матрас.

Я не спала. Не потому что боялась. Хотя — боялась. Но не так, как в кино: «ах, я умру, какой ужас». Нет. Боялась конкретно, по-врачебному. Как боишься, когда видишь на рентгене то, что не хочешь видеть, но уже увидел. Страх без истерики. Сухой, рабочий, с привкусом железа на языке.

Я лежала и думала. Думать — это всё, что мне оставалось. Ну, думать и дышать. Дышать получалось неплохо. Думать — хуже.

Утром пришла Мира. Принесла воду, хлеб и миску с чем-то, что, по её словам, было кашей. На вид это было похоже на то, что остаётся в раковине, если три дня не мыть посуду. Я съела. Не потому что было вкусно. Потому что калории. Организму всё равно, вкусно или нет. Организму нужна глюкоза. А мне нужен был работающий мозг.

— Мира, — сказала я, дожёвывая то, что не было кашей. — Расскажи мне всё. С начала. Что случилось. Почему меня... почему Элиру обвинили.

Я чуть не сказала «меня». Поймала себя. Исправилась. Мира не заметила. Или сделала вид.

Она села на табурет. Вытерла глаза. И начала рассказывать.

Принцесса Селена. Дочь императора. Деятнадцать лет. Золотые волосы, фарфоровая кожа, характер — как у кошки, которая решила, что ей всё дозволено. Три недели назад на приёме во дворце Селене стало плохо. Рвота. Судороги. Потеря сознания. Придворный лекарь сказал: яд. Редкий. Растительный. Называется «тихий шёпот». Действует медленно, накапливается, убивает за неделю.

Кто-то видел, как Элира Вейн подсыпала что-то в кубок принцессы. Кто-то — это фрейлина по имени Кассандра. Кассандра сказала. Кассандра подтвердила. Кассандра поплакала на суде и сказала: «Мне очень жаль, но я не могу молчать».

Я слушала и думала: «Классика. Свидетель один. Мотив — на поверхности. Обвиняемая — из тех, кого не жалко. Дочь отрёкшегося лорда. Ни семьи, ни защиты, ни союзников. Идеальная кандидатура на роль козла отпущения.»

— А Элира? — спросила я. — Что она говорила в свою защиту?

Мира пожала плечами.

— Ничего, госпожа. Вы... она молчала. На суде. Не сказала ни слова. Стояла и молчала. Все решили, что это признание вины.

Я закрыла глаза.

«Ну конечно, — подумала я. — Молчала. Потому что нечего было сказать. Потому что в книге Элира действительно подсыпала яд. Автор написал это чёрным по белому. Элира Вейн отравила принцессу. Точка. Злодейка. Казнить. Следующая глава.»

Но.

Я помнила книгу. Помнила не только казнь. Помнила то, что было после. В сорок третьей главе, ближе к финалу, когда «настоящая героиня» Селена уже была замужем за принцем Эйдрианом и жила долго и счастливо, — там был один эпизод. Крохотный. Полстраницы. Принц Эйдриан разговаривал со своим советником. И между прочим, как о чём-то незначительном, сказал: «Жаль, что Вейн не дожила до приговора. Она бы пригодилась. Но Кассандра справилась.»