СЕКС ПЛЯЖНОГО РАЗВРАТА

Лиция сжимает челюсть — я слышу, как скрипят зубы.

— Мои родители, — цедит она. — Они не станут слушать тебя.

Фионеса закрывает глаза. Кивает.

— Ладно, — выдыхает она в полумрак спальни. — Пусть будет по-твоему.

— Бегом спать, — говорю я. — И да. Я лягу на диване внизу.

Лиция замирает.

— Не нужно, — говорит она холодно.

Но Фионеса уже идёт ко мне. Босиком. Волосы рассыпались по плечам, рубашка сбилась, и она подходит вплотную, почти касаясь грудью моей груди. Опускает голову.

— Пожалуйста, — шепчет она.

Её пальцы касаются моего рукава. Ледяные. Дрожат.

Я мог бы отстраниться. Но вместо этого я делаю шаг вперёд — к ней, к Лиции, которая стоит у кровати и смотрит на нас, как загнанный зверь. Я обнимаю их обеих. Одной рукой — Фионесу, второй — Лицию.

Медленно провожу ладонями по их горячим, точёным спинам. Сверху вниз. Как будто считываю напряжение с каждого позвонка.

Они вздрагивают одновременно.

Лиция замирает. Не отстраняется. Я чувствую, как её дыхание сбивается, как она борется с чем-то внутри себя — и проигрывает.

— Ты играешь с огнём, — шепчет она сухо.

Но не уходит.

Фионеса прижимается ближе. Утыкается лбом в моё плечо. Я чувствую, как она вдыхает мой запах — жадно, глубоко, будто тонула и нашла воздух.

Мои губы невольно дрогнули — в сторону её лба, шеи, груди. Я целую их, осторожно, невесомо, покрывая их тела кружевом поцелуев. Фионеса вздрагивает. Её кожа покрывается мурашками, дыхание учащается, и я слышу, как её пальцы впиваются в мою спину.

Лиция судорожно выдыхает. Запрокидывает голову.

— Достаточно, — тянет она хрипло.

Но Фионеса шепчет:

— Не останавливайся.

— Мне остановиться? — спрашиваю я. В голосе — ни намёка на насмешку. Я правда хочу знать.

Лиция вырывается из моих объятий. Шаг назад — резкий, почти панический.

— Да, — бросает она холодно.

Но Фионеса не отпускает. Её пальцы сжимают мою футболку, глаза — отчаянные, влажные, зелёные.

— Останься со мной, — шепчет она.

Я беру её на руки. Она лёгкая — почти невесомая, когда я опускаю её на кровать. Медленно. Осторожно. И начинаю целовать — от шеи до кончиков пальцев на ногах, не пропуская ни одной складочки, ни одной ямочки на её теле.

Фионеса стонет тихо, извиваясь подо мной. Её пальцы зарываются в мои волосы, тянут, гладят.

— Мой океан… — шепчет она хрипло. — Не останавливайся.

За спиной — резкий звук.

Лиция хлопает дверью спальни с такой силой, что стены вздрагивают.

— Прекрати! — кричит она яростно.

Я медленно отрываюсь от Фионесы. Поворачиваю голову.

Лиция стоит у двери. Глаза чёрные, щёки горят, руки сжаты в кулаки. Она смотрит на меня — и в этом взгляде столько всего, что я не могу прочитать ни одной эмоции до конца. Гнев, да. И что-то ещё. Что-то, что она прячет глубже, чем кольцо под подушкой.

Фионеса тяжело дышит подо мной. Её пальцы скользят по моей шее, она обвивает мою талию ногами и шепчет:

— Она просто завидует.

Лиция сжимает кулаки.

— Ты идиот, — бросает она яростно.

Я протягиваю ей руку.

— Разве ты не этого хотела?

Тишина. Фионеса выдыхает где-то у моего плеча.

— Иди сюда, — шепчет она. И тянет меня обратно, к себе на кровать.

Но Лиция смотрит на мою ладонь.

Медленно. Очень медленно.

Берёт меня за руку.

Я сжимаю её запястье. Прижимаю к себе — так, что она чувствует мою грудь, жар моего тела. Её грудь подрагивает от дыхания. Соски уже твёрдые — я чувствую их сквозь тонкую ткань.

Лиция судорожно выдыхает. Прижимается.

— Дурак, — шепчет она хрипло.

Но не отстраняется.

Фионеса стонет рядом. Недовольно. Её пальцы впиваются в моё бедро, она тянет меня за шею, притягивает к себе.

— Не смей, — тянет она отчаянно.

Мой язык проникает в их влажные рты — по очереди, глубоко, не давая сказать ни слова. Сначала Фионеса — она стонет мне в рот, тает, обмякает. Потом Лиция — она сопротивляется долю секунды, а потом открывается, впускает меня, и я чувствую, как её пальцы сжимают мою рубашку.

Они обе — мои. На эту ночь. Может быть, на дольше.

Я не знаю, что будет утром.

Но сейчас — Фионеса подо мной, Лиция рядом, её запястье в моей руке — я чувствую, как мир сужается до размеров этой кровати. До их дыхания. До запаха их кожи.

До чёрного камня, который лежит в кармане моих джинсов на полу.

Тяжёлый. Холодный.

И ещё не сказавший своего слова.

Глава 4

Дверь в ванную щёлкнула, и этот звук отрезал ночь, как нож отрезает спелый плод — чисто, окончательно, с лёгким сочным вскриком. Я стоял голый посреди кафельного холодка, и утренний свет, пробиваясь сквозь матовое стекло, ложился на мои бёдра полосатой тенью занавески. За спиной, через комнату и закрытую дверь, ещё дышало тепло двух разметанных тел — их смесь, их пот, их тихие стоны, застрявшие в подушках, как запах скошенной травы остаётся в волосах.

Я не стал натягивать трусы. Не было смысла. В этом доме — только мы трое, и одежда между нами была бы ложью.

Кран заскрипел. Вода ударила в кафель сначала ледяная — обжигающе, почти до судороги, заставив меня втянуть воздух сквозь зубы, — а потом пошла тёплая, и пар начал подниматься, медленно, как дыхание, обнимая кожу. Я подставил голову под струю. Вода стекала по лицу, по плечам, по груди, и, закрыв глаза, я увидел её — ту самую ночь, что ещё жила во мне, в глубине мышц, в памяти ладоней.

Три тела на смятой простыне. Мои руки, помнящие изгиб двух спин. Лиция, выгнувшаяся дугой в темноте, с её проклятым, сорванным шёпотом: «Наконец-то…» — нет, погоди, это Фионеса. А Лиция — Лиция кричала сквозь сжатые зубы, впиваясь ногтями в мои плечи, пока я входил в неё — медленно, до самого конца, до того места, где кончается она сама и начинается что-то другое.

Я выжал на ладонь шампунь — тот дешёвый, с резким лекарственным запахом, который, наверное, купили ещё до меня, в какой-то прошлой жизни, где о нас троих не знали даже стены. Втёр его в волосы, оставляя пену на затылке, чувствуя, как вода смывает её вниз, в слив, по спине, по ягодицам.

Пальцы скользили по коже, по мокрому телу, и я поймал себя на том, что руки ждут чужих прикосновений. Стыдно? Нет. Смешно. Полночи трахал двух женщин без передышки, а проснувшись под душем, уже скучал по ним, как по собственным конечностям.

Сзади — шорох. Не шаги. Шорох мокрой кожи о воздух, скольжение ладони по косяку двери — дверь ванной не была заперта, и я знал, что она откроется.

— Думаешь, мы будем ждать за дверью?

Голос Фионесы — хриплый, сонный, тёплый, как пар. Её руки обвили мою талию, и я почувствовал, как её влажная грудь прижалась к моей спине, как её бедро скользнуло вдоль моего бедра, как её дыхание согрело шею.

Я усмехнулся, не оборачиваясь.

— Вы бы ещё задержали, — сказал я, — мне уже пришлось бы работать рукой самому.

Тихий смех — с другой стороны. Лиция вошла в душевую кабину, ступая осторожно, как кошка, пробующая воду лапой. Её волосы, тёмные и мокрые, прилипли к вискам. На ключице — красное пятно, след моего рта, ещё не успевший погаснуть.

Она тоже прижалась, и теперь я стоял между ними, запертый в их объятиях, между двух жарких дыханий, и вода стекала по четырём плечам вниз.

— Пусть руки отдыхают, — шепнула Лиция, и её ладонь легла на моё бедро, медленно, изучающе, как будто она запоминала меня на ощупь — не потому что боялась забыть, а потому что не хотела оставить ни одного миллиметра кожи без своего знания.

Четыре руки двигались по моему телу одновременно. Фионеса — выше: пальцы на затылке, в волосах, лёгкие касания позвоночника. Лиция — ниже: от бёдер к животу, от живота к бёдрам, и везде, где она проходила, оставался след её тёплых пальцев, как на запотевшем стекле.

Я не сдержался. Мои руки сами нашли их тела — вслепую, наощупь, по памяти, которая у меня уже была: вот изгиб спины Фионесы, вот ложбинка поясницы Лиции. Я сжал их бёдра, притянул к себе, прижал обеих так, что между нами не осталось даже воды.

Выдох — общий. Два тела прижались ко мне в ответ, и я понял, почему они пришли вслед за мной в этот тесный, запотевший закуток: не потому что хотели душ, а потому что утро после такой ночи проверяет — осталось ли между нами что-то, кроме химии тел.

Лиция тихо застонала мне в плечо, негромко, с придыханием, и я почувствовал, как её пальцы с силой впились в мою кожу.

— Ты нам ещё вернёшь, — хрипло сказала она.

Я повернулся, разрывая их кольцо, и встал лицом к ним. Вода барабанила по моим плечам. Через пар я видел их глаза — сонные, расфокусированные, с краснотой в уголках. Разморенные, размякшие женщины, которые ещё не до конца проснулись, не до конца отошли от ночи.

— Сейчас я вас так трахну, — сказал я, — что вы неделю не отойдёте от этого дня.

Фионеса улыбнулась — широко, жарко, жадно. Облизнула пересохшую губу.

— «Наконец-то», — протянула она, как будто всё это время ждала именно этих слов, как будто вся ночь была только предисловием, а настоящая книга начинается сейчас.

Лиция, не отвечая, смотрела на меня. Она молчала, но молчание её было тягучим, как тёплый мёд, и она подошла сама, прижалась задом к моему боку, развернувшись к Фионесе, и там, между ними, посреди пара и воды, началась эта странная пантомима — я, двое их, и ни одного слова больше.

Мои руки зажили сами. Провели по спине Лиции, вниз, к её белой, округлой заднице, сжали её грубо и жадно, и она выгнулась, впуская воду плечами, запрокинув голову. Фионеса тем временем поцеловала мою лопатку — этот поцелуй обжёг меня сквозь кожу, как капля раскалённого воска.

Я потянулся к ним обеим. Прижал их друг к другу, лицом друг к другу, и наклонился, чтобы поцеловать сначала одну, потом вторую, потом снова первую — вкус у них был разный, как у двух разных сортов ягод, но одинаково пьяный.

Вода стекала по моим волосам, смывая шампунь вниз, в глаза, но я не отрывался. Мои ладони легли на их груди — тяжёлые, тёплые, — и я сжал их, чувствуя, как у них перехватывает дыхание. Пальцы нашли соски, вставшие ещё минуту назад, провели по ним сверху вниз, и обе женщины одновременно вздохнули, прильнув ко мне.

Лиция взяла моё лицо в ладони, посмотрела в глаза — этот взгляд длился секунду, но в нём было полгода, если бы у нас было полгода, — и потянулась к губам.

Поцелуй был не нежный. Он был голодный, грубый, глубокий — я вошёл в её рот языком, без предупреждения, и она судорожно выдохнула, проглотив этот выдох, прижавшись сильнее, впиваясь пальцами в мою шею, не отстраняясь ни на миллиметр, хотя воздух уже кончался. Я поцеловал так Фионесу — она застонала сквозь поцелуй, жалобно и сладко, прикусив мою нижнюю губу, и я ответил, притянув её за волосы, запрокинув её голову, целуя её в шею, в ключицу, в ложбинку.

— Ты совсем обезумел, — хрипло прошептала Лиция, дыша тяжело, как после бега, но не отстранилась. Наоборот: её рука скользнула вниз по моему животу, нащупала, сжала, и она улыбнулась одними уголками губ, как будто проверяла, что я всё ещё на месте, что я не растворился в паре.

Я не растворился. Я уже был здесь. Я подхватил Фионесу под бедра, притянул к себе, дал ей почувствовать, какой твёрдой стала эта утренняя простота, и она охнула мне в шею:

— Мой океан…

Лиция сзади прижалась ко мне, её руки легли на мои плечи, её подбородок пристроился на изгибе моей шеи, и так, стоя под струёй, между двумя мокрыми горячими телами — одно спереди, одно сзади, — я снова был в центре их мира, снова был центром этого мира.

Фионеса повернулась, опершись ладонями о стену. Вода стекала по её ягодицам, по изгибу спины, и она оглянулась через плечо — взгляд из-под мокрых волос, тёмный, жадный, с той покорностью, что была сильнее любой силы, — и я не заставил себя ждать.

Лиция тем временем стояла рядом, наблюдая, тяжело дыша, её рука всё ещё лежала на моём бедре, а в глазах — не ревность, а ожидание. Она знала своё место в этом треугольнике так же хорошо, как знала моё.

Я сделал это медленно. Не потому что хотел томить — а потому что мне нравилось чувствовать, как она открывается мне, как её тело уступает, как её стоны становятся глубже с каждым движением. Фионеса всхлипнула, уткнувшись лбом в простыню, сжимая пальцы, и я услышал, как Лиция тихо выдохнула «черт», прикрыв глаза.

День ещё только начинался. Вода ещё была горячей. За стеной ванной ждало утро, и где-то там, в том другом мире, ждали родители Лиции, но это было потом. А сейчас — сейчас я был здесь, между ними, в этом тесном залитом паром пространстве, и я не собирался останавливаться.

Семь дней, — думал я, глядя, как вода стекает по её спине, по спине Фионесы, по моей груди, смешиваясь в сливе.

Целая неделя.

Полная неделя.

Глава 5

Вода уходила в слив, и в кабине слышно было только её.

Плитка под ладонями была холодной. Ладони — нет. Фионеса переставляла их каждые полминуты, искала, где кафель посуше, и не находила, и смеялась тихо, себе под нос, как смеются в квартире, где кто-то ещё спит. За матовым стеклом стояло обыкновенное весеннее утро, серое, с той пылью на подоконнике, которую замечаешь, только если тебе нечем себя занять.

Мне было чем.

Лиция держала меня за плечо. Ногти у неё были коротко срезаны, ровно, по-рабочему, и всё равно впивались.

— Мы ждём, — сказала она мне в ухо.

Пар стоял такой, что в двух шагах её лицо становилось пятном. Я видел прядь у неё на губах и как она сдувает её вниз, к подбородку, и снова сдувает. Вода шла по её ключице к подмышке и дальше, а я думал про то, что в жизни не запомнил ни одного вторника, кроме этого, и что если кто-то спросит меня потом про апрель, я вспомню только этот слив и то, как пахло чужим шампунем.

Фионеса ладонями толкнула меня в грудь, чтобы я развернулся, и прижалась лбом к моей спине. Её кожа была горячее воды.

— Ты не торопись, — сказала она.

Я не торопился.

Мне не надо было никуда. Мне надо было в шесть вечера быть за рулём и ехать на север к родителям, к матери, к разговору, которого я не начинал уже третий год, и в сумке у двери лежало кольцо, завёрнутое в бумажную салфетку, и я не думал о нём. Совсем не думал. Я думал о том, как вода стекает по чужому животу и останавливается в ямке пупка, и как это, оказывается, можно рассматривать довольно долго.

Потом время перестало считаться.

Это было похоже на то, как если долго стоять под горячим душем и забыть, зачем пришёл: сначала тепло, потом слишком тепло, потом ты замечаешь, что вода уже остыла, и всё равно стоишь. Я помню, что шланг дважды падал из держателя и Лиция ругалась на него, как ругаются на кота. Помню, что мыльные пузыри в углу кабинки лопались не сразу, а какие-то висели до последнего и потом пропадали — так же, как всё, что пропадает. Помню, что у меня затекли колени и я перенёс вес на локти, и Фионеса сказала: «На пол потом сядешь, у тебя коленки красные», — и это было единственное проявление заботы в целом часе.

Когда вода пошла ледяная, Лиция вытянула руку и закрыла кран так резко, что кабина вздрогнула.

— Всё, — сказала она. — Я в Арктике.

Фионеса вышла первой, нашарив ногой полотенце. За ней — Лиция, с мокрыми волосами, прилипшими к спине, и она забрала моё полотенце себе, а мне досталось то, которое поменьше и жёстче.

Свет на кухне был другим. Это меня всегда удивляет: в ванной утро серое, а выходишь на кухню — и уже день, и в окне чужой дом напротив, и голуби на карнизе, и обои, которые здесь переклеивали до меня.

Я накинул на себя трусы. Девушки — нижнее белье, обе не выспавшиеся, обе с мокрыми пятнами на плечах. Чайник я поставил сам.

За стол сели, как рассаживаются за стол после долгой дороги, — с облегчением.

Фионеса налила всем, не спрашивая. Чай был чёрный, из пачки, с переслащённым сахаром, и я обжёг ладонь о кружку и держал её, хотя не хотел пить.

— Дорогу до дома родителей будешь вспоминать это? — спросила она хитро и подцепила с тарелки вчерашнее печенье, круглое, с трещиной посередине. — Дорога длинная. Там стоять негде — ни кафе, ни заправки, только лес и столбы.

— Там есть одна заправка, — сказала Лиция. — После поворота.

— Она закрытая.

— Раньше была открыта.

Лиция ткнула её локтем. Фионеса не сдвинулась. Она смотрела на меня поверх кружки и держала взгляд дольше, чем нужно, и я смотрел на окно, потому что не знал, куда смотреть, когда тебя так рассматривают в восемь утра.

— Может, завтра, — сказал я, и голос вышел хриплым, как будто я всё ещё дышал после душа. — Не хочу ничего против. Вчера был хороший день.

— Завтра так завтра, — Лиция усмехнулась и прикусила печенье с бокового края, где сахар. — У нас здесь, кажется, вообще нет расписания.

Она взяла со стола кружку и держала её двумя руками, отставив мизинцы, и от этого в ней проступало что-то, чего я раньше не видел: домашнее, непарадное, утреннее.

Фионеса накрыла мою руку своей. Пальцы у неё были горячие от чая.

— Я тоже совсем не против такого выходного дня, — сказала она.

Я наклонился и поцеловал её в щёку. Она повернула голову в последний момент, так что попало куда попало, и рассмеялась.

— Спасибо, — сказал я.

— Теперь и мне нужно сказать спасибо? — Лиция отставила кружку, медленно обошла стол — я слышал, как её пятка липнет к линолеуму, — и села ко мне на колени, как будто это её место, и, наверное, оно и было её.

Тело у неё ещё не остыло после душа. Она вздохнула и легла виском мне в плечо.

— Ты знаешь, — сказала она, и голос у неё стал другой, тише, без насмешки, — раньше я боялась признаться тебе, что ждала именно этого дня. Думала: скажу — и всё сломается. Скажу — и окажется, что я из тех, кто ждёт.

— И как? — спросил я.

— Сломалось?

— Сказала.

Она подняла на меня глаза. У неё были длинные ресницы, слипшиеся после воды, и в этом не было ничего красивого, и всё равно я забыл, о чём спрашивал.

— Пока нет, — сказала она.

Фионеса подошла сзади и положила руки мне на плечи.

— Мы все трое здесь сегодня неплохо отдохнули, — сказала она. — Верно?

— Меня всё устраивает, — я взял с тарелки печенье и откусил. — Я доволен на все сто. Только сахар у тебя — как в детском саду.

— Пей.

— Пью.

Фионеса наклонилась и поцеловала меня сзади в губы, снизу вверх, неудобно, и её волосы упали мне на лицо. Лиция смотрела на нас снизу, с моих коленей, и улыбалась так, как улыбаются, когда в комнате становится слишком светло.

— Значит, останемся дома, — сказала она. — Никуда не будем торопиться, весь день вместе. Именно так, как мы все хотим.

Я провёл ладонью по их спинам — сначала по Лиции, от шеи вниз, до поясницы, потом по Фионесе, которая стояла наклонившись, и чувствовал под пальцами позвоночник, как чётки.

— Хорошо, мои ненасытные девочки, — сказал я.

Чай остывал. Муха, проспавшая зиму где-то в раме, билась в стекло с упорством, за которое её стоило уважать. Кольцо в салфетке лежало в сумке у двери, и сумка стояла в прихожей, и в шесть вечера я должен был её поднять. Я не поднимал.

Время шло.

Я всё сидел. Лиция сидела у меня на коленях, положив босую ступню на перекладину моего стула. Фионеса целовала мою спину, плечи, шею — через ткань и без, — и я отвечал, поворачивая голову, находил её губы, потом ухо, потом то место под челюстью, где у неё всегда дёргалась жилка от щекотки.

— Разве я могу? — сказал я, ни к кому особенно не обращаясь.

— Можешь, — Лиция подняла голову и прикусила мою мочку. — Ты можешь всё, что хочешь с нами. Ты только не притворяйся, что не хочешь.

Рука Фионесы уже сползала по моему бедру. Пальцы зашли под резинку, и там остановились, и это ожидание было хуже всего.

Я смотрел на них, на двоих сразу, и понимал: этот день будет самым грязным, самым развратным за всё моё время. Две девушки, которые меня любят. Мои телом и моим присутствием — я не мог насытиться и только поддакивал им, и не мог сказать «нет», и не понимал, зачем мне это говорить, если можно этим жить. Если я откажусь, я буду потом вспоминать себя и видеть себя же — человека, который поступил как чумовой дурак, струсивший из-за расписания.

— Мы же видим, как ты сам хочешь, — Фионеса дышала мне в шею. — Зачем отказываться, когда ты наш.

— Зачем, — согласился я.

Я взял Лицию за её белую, ни разу в жизни не видевшую солярия задницу — обеими руками, не церемонясь, — и она охнула и подалась вперёд, а потом всё-таки рассмеялась.

— Грубиян, — сказала она, и потянулась ко мне за поцелуем, и поцелуй вышел мокрым и неудобным, потому что мы оба улыбались.

— Она любит, когда с ней так, — сказала Фионеса мне на ухо. — Не стесняйся. Сегодня можно всё.

— Ну тогда я хочу, — сказал я, — чтобы вы сегодня были сверху.

Лиция подняла бровь.

— Сверху?

Она встала с моих коленей и потянула меня за руку. Фионеса подхватила вторую. Замок спальни щёлкнул так громко, как щёлкают замки в чужих квартирах.

—

Лиция толкнула меня на кровать — ладонью в грудь, коротко. Фионеса обошла и легла с другой стороны.

— Ты будешь лежать и ждать, — сказала Лиция, садясь у моих бёдер. Она не улыбалась. — Мы сами всё сделаем, милый.

— Только не дайте мне заскучать, — сказал я, укладывая руки за голову, — а то усну до утра, хрен разбудите.

— Не волнуйся. — Фионеса села мне на грудь, и её колени обхватили меня по бокам. — Мы тебе скучать не дадим. Ты даже не заметишь, как кончится день.

Дальше всё было долго.

Я лежал и смотрел в потолок — там, в углу, был серый развод, оставшийся от прошлых хозяев, и я, наверное, единственный человек в мире, который за целый день его так ни разу и не перестал видеть. Свет по нему полз. Сначала он стоял косо, как ставень, потом вытянулся, потом стал оранжевым, потом его не стало.

Лиция смотрела на меня снизу, снизу вверх, и я отводил глаза и снова находил их, и она улыбалась глазами, потому что губы у неё были заняты.

Я слышал, как в кухне остывает чайник и как в нём что-то щёлкает, остывая.

Я слышал, как Лиция бормочет «терпи» — не мне, а себе.

В какой-то момент всё замедлилось настолько, что я перестал понимать, где чьи волосы, где чья нога, где край простыни. Фионеса поменялась с Лицией местами, не говоря ни слова, просто переползла, и Лиция выдохнула так, будто её отпустили после долгого задержания.

— Улыбайся дальше, — сказала Фионеса сверху.

Я улыбался.

Это был первый раз в моей жизни, когда я лежал и просто получал, и не считал нужным отрабатывать, и не думал ни о матери, ни о том, что скажу дома, ни о чёртовом кольце в салфетке. Мысли кончились примерно к третьему часу. Осталось тело, и оно было довольно, как животное, и требовало ещё, и я не спорил с ним.

Они менялись позами. Одна перебиралась, другая садилась, я переворачивался, они переворачивали меня, я оказывался у стены, потом у изножья, потом снова у стены, и подушка дважды падала на пол, и один раз мы все трое засмеялись так, что было слышно на лестнице. Всё было медленно. Всё было очень медленно, и от этой медленности к вечеру начало ломить поясницу — так, как ломит её от долгой работы внаклонку.

Потом у меня на животе осталось мокрое, и Фионеса наклонилась и убрала это губами, и её волосы упали мне на бёдра, и я лежал и смотрел на её макушку, и думал, что запомню именно это, а не что-нибудь другое.

Лиция легла рядом, вплотную, и её кожа была липкой от пота и прохладной там, где её обдувало от окна.

— Как ты? — спросила она.

— Целый, — сказал я.

Солнце ушло с потолка. Комната стала серой и большой.

Фионеса сползла с меня и легла на спину, тяжело дыша, и облизала мои пальцы, один за другим, как будто это было важно.

— Ты справился, — сказала она и зарылась лицом мне в шею.

Лиция лениво водила ладонью по моему животу, кругами, и её рука с каждым кругом становилась тяжелее.

Мы лежали так несколько минут.

Потом как-то сразу стало тихо. Не то чтобы мы перестали говорить — просто говорить стало нечего, и это оказалось приятно. За окном зажгли фонарь, и его свет лёг на кухонный пол косым четырёхугольником, и я видел его сквозь приоткрытую дверь, и видел, что чайник так и стоит на столе.