Каталог потерянных дней

Он не спал. Перед ним стояла нетронутая чашка, а на салфетке лежали три полоски бумаги. На первой он написал «письмо», на второй — «день», на третьей — «голос». Между словами оставил промежутки.

— Проверяете, не сложатся ли они в приговор? — спросила я.

— Проверяю порядок влияния.

— И какой он?

Ян перевернул полоски чистой стороной вверх.

— Пока любой ответ может стать подсказкой тому, кто отправил состав.

— Удобная профессия. Можно ничего не объяснять и называть это осторожностью.

— Неудобная. Люди всё равно додумывают объяснение, обычно самое страшное.

— Тогда дайте не самое страшное.

Он посмотрел на меня. За ночь я привыкла к тому, что его взгляд дважды сверяет расстояние: сначала между нами сейчас, потом — между мной и женщиной, которую он помнил.

— Потерянный день не уничтожен, — сказал Ян. — Если бы его не существовало ни в одном слое, письмо не могло бы выбрать его станцией. Но он отделён от последовательности. Как вагон, который отцепили, не остановив поезд.

— Можно вернуть?

— Не знаю, что именно вернётся вместе с ним.

— Это опять не ответ.

— Это единственный честный ответ.

В буфет вошла Рада. На плече у неё висел ремень с колокольными вилками, в руке — разрешение с тремя печатями.

— Южную башню открыли для проверки, — сказала она. — На два часа. Потом Орен опечатает колокол.

— Почему только на два?

— Потому что Ася сообщила службе сохранения: повторный резонанс может вызвать поезд.

— Ася здесь?

— Исчезла после первого опроса. Хор распустила до пятницы, в квартире её нет.

Я посмотрела на Яна.

— В вашем времени она тоже исчезла?

— Я не буду отвечать о судьбе конкретного человека.

Рада положила разрешение на стол.

— Тогда останьтесь здесь со своей честной бесполезностью.

— Рада.

— Что? Он знает, к чему приведёт каждый наш шаг, и выдаёт по крошке, чтобы мы шли именно туда, куда он хочет.

Ян не стал защищаться.

— Вы правы в одном: моё присутствие уже меняет ваши решения. Поэтому мне нельзя вести исследование.

— А в чём я не права?

— Я не знаю, к чему приведёт каждый шаг. Будущее, из которого я прибыл, началось после другого выбора Миры. Некоторые различия уже необратимы.

Он кивнул на меня.

— В моей линии пауза под рекой длилась три счёта.

В буфете звякнула ложка: дежурная выронила её на поднос.

— Вчера вы сказали, что не можете описывать прежний маршрут, — напомнила я.

— Я говорю только о точке, которую вы уже изменили. Четвёртый счёт закрыл мою версию доставки. Иначе карточка не показала бы ваш отказ.

— В вашей версии я открыла письмо?

Ян медленно вдохнул.

— Этот вопрос всё ещё может повлиять на выбор.

— Значит, да, — сказала Рада.

— Значит, я не ответил.

Я допила воду.

— Мы идём к колоколу. Я не прошу вас вести исследование. Я прошу назвать опасность, которую уже видите.

Он повернул одну бумажную полоску и написал: не произносить дату; не повторять почтовый ход голосом; не доводить колебание до удара.

— Последнее особенно важно, — сказал он. — Звук можно исследовать как возможность, пока язык колокола не коснулся чаши. Удар назначит событие случившимся.

Рада прочитала записку.

— Это я знаю без инспектора.

— Поэтому идти должны вы, а не я.

Он протянул лист ей, не мне. Рада взяла его после короткого колебания.

— Лета уже на башне, — сообщила она.

— Ты оставила её там одну?

— Я оставила её с мастером Нисой и запретом играть почтовую ноту. После вчерашнего Лета согласилась. Не подчинилась — согласилась.

Она вернула мне моё же различие. Я кивнула.

На выходе Ян окликнул меня:

— Мира.

Он впервые назвал меня без официального обращения. Рада остановилась раньше меня.

— Что?

— Если услышите в колоколе речь, не считайте её воспоминанием только потому, что узнаете голос.

— Чей голос я услышу?

— Я не знаю.

Это прозвучало правдой и напугало сильнее очередного отказа.

Южная башня стояла у самой реки. Пять городских колоколов отмечали не время, а устойчивость швов. Северный отвечал за отражения, Западный — за тени, Восточный — за имена, Малый — за сны. Южный различал последовательность: один звук не позволял утру случиться раньше ночи и не давал вчерашнему решению притвориться сегодняшним.

Мы с Радой поднялись по винтовой лестнице. Обычно наверху пахло бронзой, голубиным пухом и маслом. Теперь к ним примешивался запах мокрой бумаги.

Лета сидела на деревянном настиле, скрестив ноги. Перед ней лежала разобранная флейта. Мастер Ниса — сухая женщина с серебряной косой — держала ладони на верёвке колокола, не натягивая её.

— Я ничего не играла, — сказала Лета прежде, чем мы спросили. — Только записала то, что слышно.

Она показала нотный лист. На нём не было нотных головок, только паузы разной длины.

— Пустой такт? — спросила я.

— Не пустой. Здесь звук, который нельзя повторить звуком.

Рада присела рядом.

— Покажи ритм.

Лета постучала пальцем по собственному колену: два коротких касания, промежуток, одно долгое. Почтовая нота из её вчерашней записи требовала завершения на полтона вниз. Теперь вместо завершения стояла пауза.

— Откуда она взялась?

— Была всегда. Просто вчера я думала, что не расслышала последнюю ноту.

— А сегодня?

— Сегодня поняла: если её сыграть, исчезает выбор, чем закончить.

Ниса одобрительно хмыкнула.

— Девочка слышит отсутствие лучше половины ваших хористов.

— Она не девочка, когда работает, — сказала Рада. — Но сегодня она здесь как наблюдатель, не как исполнитель.

Лета закатила глаза, однако спорить не стала.

Южный колокол висел в центре башни. На его чаше шли пять колец: по одному на каждый день текущего служебного цикла. Между понедельником и средой проступила тонкая шестая полоса. Вчера её не было видно. Я провела пальцем рядом, не касаясь металла.

— След вторника?

— След того, что колокол ударил во вторник, — поправила Рада. — День и действие не одно и то же.

Она вынула из чехла две вилки. Одну закрепила у края чаши, вторую передала Нисе.

— Мы снимем противофазу. Ниса удержит сегодняшний основной тон, я найду вчерашнее колебание. Мира будет слушать словесный слой. Лета записывает только паузами.

— Почему я? — спросила я.

— Потому что почтовый куплет вошёл в твою партию.

— Именно поэтому мне опасно.

— Да. Можешь отказаться.

Рада произнесла это без испытания в голосе. Она уже получила разрешение, поднялась на башню и собрала инструменты, но всё ещё оставляла мне выход.

— Я останусь, — сказала я.

— Если услышишь приказ, не исполняй. Если услышишь дату, не повторяй. Если потеряешь ещё одну часть речи, показываешь два пальца, и мы прекращаем.

— А если ты не заметишь?

Лета подняла с настила маленькое зеркало.

— Я замечу. Буду смотреть на твой рот, а не на колокол.

Рада ударила вилку мягким молоточком.

Звук оказался таким низким, что я сперва почувствовала его в коленях. Ниса ответила второй вилкой. Два колебания вошли в бронзу, но язык остался неподвижен.

Кольцо среды засветилось тусклым золотом.

Рада медленно повела вилку вдоль чаши. Свет перешёл на понедельник, миновал зазор и погас. Она вернулась назад, изменила угол.

Между известными кольцами возникла серебряная линия.

Башня исчезла.

Я всё ещё стояла на настиле, видела Раду, Лету и Нису, но вокруг нас проступил другой воздух — вечерний, тёплый, наполненный городской музыкой. Сквозь каменные стены проходили люди. Они спешили по лестнице, не замечая нас.

— Вторник, — прошептала Лета.

Рада резко приложила палец к губам. Называть день было не запрещено, но мы не знали, что здесь могло стать адресом.

Перед нами появилась вчерашняя Рада. Она поднялась на башню в синем рабочем плаще, проверила крепления и записала показания в журнал. Следом вошла Ася.

Я хотела окликнуть её, но это был лишь сохранённый звук, получивший видимость.

— Ты выбрала Южный? — спросила Ася у той Рады.

— Он держит последовательность лучше остальных.

— Мне нужен один пропуск. Между понедельником и средой.

Рада перестала писать.

— Для учебной тревоги?

— Для проверки нового протокола.

— Какого протокола?

— Почта отправит пустой состав. Хор обозначит возможный день, колокол не закрепит его ударом. Если шов выдержит, сможем эвакуировать людей до бедствия, а потом вернуть последовательность.

— До какого бедствия?

Ася отвела взгляд.

— Пока расчётного.

— Значит, разрешения управления нет.

— Есть предварительный допуск.

Она показала пластину. Из нашего положения я видела только красную печать и букву «О» в подписи.

Орен.

Или любое другое имя.

Вчерашняя Рада покачала головой.

— Без основания я не отключу удар.

— Основание — пять тысяч человек у третьего шва.

— Которым никто не сообщил об опыте.

— Если сообщить, страх изменит звуковой фон.

— Тогда это не опыт, а ловушка.

Я знала этот тон сестры. После него она не уступала ни начальству, ни погоде.

Ася убрала пластину.

— Я ожидала ответа. Поэтому перенесла допуск на ручное управление хора.

— Ты пришла не просить.

— Я пришла предупредить.

Ася ушла. Вчерашняя Рада осталась у колокола и долго смотрела на неподвижный язык. Затем сняла со связки малый ключ и спрятала под обшивкой настила.

Видение дрогнуло.

— Там, — сказала нынешняя Рада.

Ниса удерживала вилку. Рада опустилась на колени и поддела край доски ножом. В щели лежал ключ, завёрнутый в промасленную ткань.

— Я этого не помню, — сказала она.

— Но сделала, — ответила Лета.

— Зачем прятала?

Сохранённый вторник продолжался вокруг нас. Вчерашняя Рада вернулась к журналу и написала на полях: Если день вынут, ключ останется вне учёта. Ищи удар без колокола.

Потом вырвала лист, свернула и положила вместе с ключом.

Нынешняя Рада развернула промасленную ткань. Внутри действительно оказался клочок журнала. Чернила побледнели, но фраза совпадала.

— Она знала, что забудет, — сказала Лета.

— Я знала.

Рада произнесла это с таким отчаянием, словно её предала не память, а собственная предусмотрительность.

Я коснулась её плеча.

— Ты оставила себе дорогу назад.

— И не остановила опыт.

— Ты отказала Асе.

— Она всё равно получила ручной допуск.

— Это её поступок.

Сестра сжала ключ.

— А последствия держит мой колокол.

Серебряная линия на бронзе стала шире. Из неё донёсся шум набережной, затем голоса хора. Мы услышали начало концерта — ещё до чужого куплета.

Лета быстро ставила паузы на листе.

— Здесь второй ритм, — сказала она. — Под хором.

— Поезд? — спросила Ниса.

— Нет. Кто-то считает.

Два коротких касания, промежуток, одно долгое.

Тот же рисунок, что у незавершённой почтовой ноты.

Я вслушалась. Под голосами действительно шёл счёт, слишком ровный для колёс. На каждом промежутке из песни исчезала доля секунды. Певцы продолжали фразу, не замечая, что время стало короче.

— Так вырезали день, — сказала я. — Не после куплета. Во время всего концерта.

Мой голос вошёл в бронзу.

Южный колокол ответил.

Язык не коснулся чаши, но по башне прокатился удар.

Не звук — память о звуке.

Камень под ногами качнулся. За арками башни вместо рассветного Ладомира возник вечерний город. На площади внизу люди шли по своим делам, и каждый повторял одно движение: женщина поднимала письмо из лужи, мальчик отпускал красный шар, извозчик натягивал поводья. Действия начинались заново, не доходя до результата.

Рада подняла два пальца — знак прекращения. Ниса отвела вилку.

Серебряная линия не погасла.

— Колебание держит само себя! — крикнула Ниса.

Я услышала собственный голос из чаши:

— Письмо уже написано.

Вслед за ним заговорила будущая я:

— Если ты это слышишь, значит, я опять не сумела оставить тебе выбор.

Ян предупреждал: знакомый голос не доказывает воспоминание.

— Не отвечай, — сказала Рада.

Голос в колоколе продолжил:

— Назови дату, и вторник вернётся.

На площади женщина снова наклонилась к письму. Мальчик снова разжал пальцы. Красный шар поднялся на ладонь выше и замер.

Назвать дату было так просто. Она стояла на конверте; я уже запомнила каждую цифру. Один звук мог вернуть людям день, разговоры, решения. Возможно, вернуть Асе память о допуске и Орену — основание, которое он скрывал.

Но голос не сказал, что ещё придёт с этим днём.

Лета встала между мной и колоколом. Она подняла флейту, не собранную до конца: без нижнего колена инструмент не мог взять почтовое разрешение.

— Я сыграю паузу, — сказала она.

— Паузу нельзя сыграть, — отозвалась будущая я.

— Значит, ты не Мира.

Лета приложила флейту к губам.

Первую ноту она взяла чисто. Вторую — тише. На месте третьей открыла клапаны и выдохнула без звука.

Воздух прошёл через неполный инструмент и не стал мелодией.

Счёт под концертом сбился.

Два коротких касания. Промежуток. Вместо долгого — дыхание Леты.

Я подхватила не ноту, а её решение. Открыла рот и четыре счёта не произносила ничего.

На первом женщина на площади коснулась письма.

На втором мальчик отпустил шар.

На третьем извозчик выбрал другую улицу.

На четвёртом сохранённый вторник перестал повторяться.

Он не вернулся в календарь. Просто пошёл дальше внутри себя.

Серебряная линия сузилась. Башня снова стала каменной, утренней и холодной. Южный колокол висел неподвижно. По его чаше стекала капля воды, хотя дождя не было.

Лета опустила флейту и согнулась, хватая воздух. Рада подхватила её.

— Ты как?

— Нормально. Только язык онемел.

Я присела перед ней.

— Скажи что-нибудь.

Лета высунула язык и сердито замычала.

Цена коснулась её за беспсловесную ноту: не забрала категорию речи, а временно отняла физическую возможность артикуляции.

— До рассвета? — спросила Рада.

— Рассвет уже наступил, — сказала Ниса.

Это означало, что срок нам неизвестен.

Лета достала карандаш и написала на нотном листе: Я знала риск. Не делайте вид, что меня здесь не было.

Рада прочитала, закрыла глаза и кивнула.

— Не будем.

Под лестницей загрохотали сапоги. Орен поднялся на площадку вместе со стражами и Яном. Инспектор увидел Лету, разобранную флейту и серебряную полосу на колоколе.

— Кто исполнил ход?

Лета подняла руку.

— Она несовершеннолетняя, — сказал Орен. — Кто разрешил?

Лета яростно застучала карандашом по листу.

Рада встала перед ней.

— Она получила полное объяснение риска и приняла решение. Я отвечала за прекращение опыта.

— Который вы не прекратили.

— Колебание не подчинилось инструментам.

— А вашему приказу подчинился ребёнок.

Лета сунула ему лист: Я НЕ ПОДЧИНИЛАСЬ. Я ПРЕДЛОЖИЛА СПОСОБ.

Орен прочитал и вернул бумагу Раде, будто сообщение принадлежало взрослому, стоявшему рядом.

Я забрала лист у сестры и снова протянула Орену.

— Ответьте Лете.

Он посмотрел на неё.

— Ваш способ сработал. Но вы не должны были оказаться в опасной зоне.

Лета написала: ТОГДА НЕ ВЫЧЁРКИВАЙТЕ МЕНЯ ИЗ ПРОТОКОЛА.

Вета, поднявшаяся последней и запыхавшаяся сильнее всех, прочитала через его плечо.

— Я внесу её как участницу и автора бессловесного хода.

Орен не возразил. Его внимание уже перешло к ключу в руке Рады.

— Откуда это?

— Я спрятала во вторник.

— Вы помните?

— Колокол помнит. У меня есть собственная записка.

Она развернула промасленную ткань. Вета приняла клочок щипцами и положила рядом с карточкой.

— Что открывает ключ? — спросил Ян.

— Ручной отсек Южного колокола, — ответила Рада. — В нём фиксируются все внешние допуски на изменение последовательности.

Орен протянул ладонь.

— Передайте службе сохранения.

— Нет.

— Госпожа Вейна, это городское оборудование.

— А это свидетельство из дня, который ваша служба не признаёт. Вскроем отсек при независимом хранителе.

Вета подняла руку.

— Согласна принять наружные данные без ознакомления с личными записями.

— Архив Ночной почты подчиняется моему распоряжению, — сказал Орен.

— Временный каталожный архив подчиняется правилам хранения. Вы сами утвердили их зимой.

Впервые за утро Орен выглядел загнанным. Не виновным — лишённым привычного пути.

Ниса вставила ключ в маленькую дверцу у основания колокола. Замок сопротивлялся, потом открылся.

Внутри не было ни журнала, ни пластины допуска.

Там лежала каталожная карточка.

Такая же сухая и старая, как на вокзале.

Вета прочла верхнюю строку, не касаясь бумаги:

— «День двадцать первый. Состояние: исключён». Поле основания пустое. Поле исполнителя…

Она замолчала.

— Читайте, — велел Орен.

— Поле исполнителя стёрто.

На карточке действительно виднелось выскобленное место. Но царапины шли не от ножа. Бумагу стирали звуком: волокна легли концентрическими дугами, как песок вокруг поющей чаши.

Я наклонилась ближе.

В каждой дуге повторялся рисунок моего контральто.

— Это мой голос, — сказала я.

Ян закрыл глаза.

Не удивился.

— Вы знали, — сказала Рада.

— Я боялся этого.

— Какая разница?

— Знание можно проверить. Страх легко принять за знание и заставить вас ему подчиниться.

Я указала на карточку.

— Мой голос стёр имя до того, как я спела куплет, или после?

Вета достала увеличительное стекло.

— Чернила старше царапин. Карточку заполнили, затем имя удалили. Но возраст самих царапин… невозможный. Они появились через семнадцать лет.

В башне стало тихо.

Лета написала на полях нотного листа и показала мне:

Значит, будущий голос стирает прошлое?

Я не знала.

Южный колокол качнулся без ветра. Язык остался неподвижным, но из чаши выпала одна низкая нота — не услышанная, а отпечатанная прямо на карточке.

Под стёртым именем проступили новые слова:

Отправитель не установлен. Голос-посредник: Мира Вейна. Согласие не получено.

Орен первым отвёл взгляд.

Я прочитала строку ещё раз. Кто-то воспользовался моим будущим голосом, чтобы вынуть день из города и скрыть своё имя. Или будущая я сделала это сама.

Но карточка утверждала главное: моего согласия не было.

Ян стоял рядом, не касаясь меня.

— Теперь вы можете ответить? — спросила я. — В вашем времени я знала, что мой голос стёр исполнителя?

— Нет, — сказал он. — Этого я никогда не видел.

В его страхе наконец не было тайного знания.

Только новое будущее, одинаково неизвестное нам обоим.

Глава 4. Инспектор, которого ещё нет

Проверять человека из будущего поручили людям, которых в его времени могло уже не быть.

Орен собрал комиссию в старом почтовом сортировочном зале: себя, Вету, Асю Нор, мастера Нису и меня. Ася появилась к полудню в том же концертном платье, поверх которого накинула служебный плащ. Она объяснила исчезновение поиском архивного допуска. Пластины не принесла.

Рада осталась с Летой. Язык у племянницы начал двигаться, но согласные пока не получались. Перед моим уходом она написала: Не позволяй будущему отвечать вместо тебя.

Я положила записку в карман.

Ян стоял внутри круга, начерченного мелом. На столе перед ним лежали его прозрачное удостоверение, латунный компостер и пальто. Орен приказал снять всё, что могло содержать устройство перехода. Ян подчинился, но отказался отдать маленькую костяную пуговицу, пришитую с изнанки рубашки.

— Личный предмет? — спросила Вета.

— Да.

— Оружие?

— Нет.

— Связан с делом?

Ян посмотрел на меня.

— Возможно.

Орен протянул руку.

— Тогда на стол.

— Нет.

— Ваш отказ будет внесён в протокол.

— Внесите.

Орен повернулся к страже, но Вета подняла ладонь.

— Мы проверяем происхождение, а не добиваемся полного доступа к человеку. Если предмет не участвует в испытаниях, отказ допустим.

— Вы быстро переняли его словарь, — заметила Ася.

— Слово «допустим» существовало до инспектора Севера.

Ян едва заметно поклонился ей. Вета не ответила.

Орен раздал нам листы с условиями. Ян должен был доказать три вещи: знание будущей Ночной почты, невозможное для нынешнего служащего; принадлежность к заявленному времени; способность обнаружить вероятное письмо, не читая содержания. Ни один результат не давал ему власти — только статус свидетеля.

— Кто составлял испытания? — спросил Ян.

— Я, — ответил Орен.

— Тогда нужен четвёртый пункт: проверка того, что я не подсказал вам условия в будущем.

— Вы считаете меня сообщником?

— Считаю вас человеком, который через семнадцать лет мог изменить мнение, должность или методы. Как и любой из нас.

Ася скрестила руки.

— Удобно подозревать ещё не совершённое.

— Я предлагаю не подозрение. Я предлагаю убрать доверие из измерения.

— Как?

— Пусть госпожа Соль заменит одно испытание после того, как я войду в изолированную комнату.

Вета вычеркнула третий пункт и написала новый, прикрыв лист ладонью.

Ян вошёл в комнату для глухих посылок. Её стены обивали войлоком, дверь запиралась снаружи, ни один звуковой шов туда не проходил. Страж проверил стены и остался у замка.

Вета принесла из каталога шесть одинаковых конвертов. В пяти лежали чистые листы. В шестой она вложила записку, которую написала, но решила не отправлять. Запечатала все сургучом без адресов, перемешала и разложила на столе.

— Вероятное письмо среди уже написанных? — спросила Ася. — Он определит по толщине.

— Во всех одинаковое число листов.

— По запаху чернил.

— Чернила одни.

Орен позвал Яна.

Он вернулся без пальто и остановился у края мелового круга.

— Войти можно? — спросил он Вету.

— Можно.

Ян не коснулся конвертов. Обошёл стол, прислушиваясь. Возле третьего задержался.

— Этот содержит добровольно написанный, но не отправленный текст.

Вета не изменилась в лице.

— Почему?

— Остальные пять молчат одинаково. Этот молчит в определённом направлении.

— Красивые слова, — сказал Орен. — Проверяемые признаки?

— Положите рядом пустую карточку адресата.

Вета принесла карточку. Ян попросил каждого из нас по очереди назвать только своё имя, не касаясь письма. Когда заговорила Вета, карточка выгнулась к третьему конверту.

— Автор, — сказал Ян.

— А содержание? — спросил Орен.

— Не знаю.

— Адресат?

— Не знаю.

— Докажите, что не знаете.

— Это невозможно. Можно доказать знание, не незнание. Поэтому протокол будущей почты разделяет доступ: один служащий подтверждает автора, второй маршрут, третий добровольность выдачи. Никто не получает целого письма.

Вета разломила сургуч и показала верхнюю строку только мне. Записка начиналась: «Мама, я больше не буду приезжать по воскресеньям». Она забрала лист прежде, чем остальные успели прочитать.

— Автор я. Письмо не отправлено. Испытание пройдено.

Ася посмотрела на неё с неожиданным сочувствием, но ничего не сказала.

Второе испытание касалось времени. Ниса принесла чашу свежего сплава, отлитую вчера утром. На внутренней стороне мастер оставила случайный дефект — маленький пузырёк воздуха, положение которого не занесли ни в один журнал.

— Через семнадцать лет металл состарится, — объяснила Ниса. — Если ваш компостер действительно из будущего, его рабочая кромка хранит пыль вещей своего времени. Найдите в ней частицу этой чаши.

— А если чаша не сохранится семнадцать лет? — спросила я.

— Тогда он не найдёт.

— Но это докажет только один вариант будущего.

— Именно, — сказал Ян. — Принадлежность к варианту, а не истинность всего, что я помню.

Он попросил вернуть компостер, раскрыл латунные челюсти и провёл белой тканью по внутренней кромке. На ткани осталась тёмная пыль. Ниса высыпала её в воду, добавила каплю кислоты. Большинство частиц растворилось, одна всплыла тонкой золотистой плёнкой.

Мастер приложила плёнку к чаше. Та задрожала. Воздушный пузырёк на внутренней стороне ответил крошечным звоном.

— Один сплав, — сказала Ниса. — Более того, частица откололась именно у дефекта. Значит, в его времени чашу разбили.

— Когда? — спросил Орен.

— Этого опыт не показывает.

Ян сжал ткань в кулаке.

— Я могу сказать только, что чаша служила в Центральном узле.

Ниса погладила свежий металл.

— Значит, её ещё передадут почте.