Ость

Пелагея Лисова

Ость

Глава 1

Не лучший день для мемуаров. Но раз я решилась, а ты, дорогой друг, открыл эту книгу, значит нас свела судьба. И пусть тебя не смущает мой бодрый голос – это пока. Говорят, в конце все будет хорошо, но почему-то молчат, как пережить промежутки и при этом не чокнуться. Сейчас я слишком близка к безумию.

Слишком пафосно?

Увы.

Вообще-то я не из фиф с наклеенными ресницами и томиками Коэльо в сумке. Скажу честно, меня тошнит от слащавых метафор вроде «его жаркие губы вонзились в мою плоть...». Я с детства читала слишком много, чтобы сейчас визжать от восторга, когда очередная беременная любовница вцепилась в волосы жёнушке босса.

К своим шестнадцати я перечитала море классики. В основном классики ужасов — Кинг, Лавкрафт, Баркер. Если эти фамилии говорят тебе о человеке столько же, сколько и мне — у меня наконец-то появится друг. В школе и во дворе не сложилось. Подруга детства Стефания учится со мной в одном классе, если, конечно, переписку с парнями можно назвать учебой. С начала года мы делим заднюю парту у окна.

Сегодня, девятого марта, наша парта простаивала. Стефа блестяще проигнорировала учебу, отпросившись к врачу, а я… Моя фамилия известна даже уборщицам — проскользнуть под шумок не выйдет.

Так уж вышло, в конце осени я здорово опозорилась на дискотеке. По просьбе Стефы пронесла мамин ликер во внутреннем кармане сумки. Мама не заметила. Умотала, как обычно, в командировку, а когда вернулась — прочла бестолковую нотацию про целомудрие и отключилась под «Тринадцатый участок» прямо на диване гостиной. Так вот, на дискотеке дежурила пани Козак, директриса лицея. Она ощупывала даже совершеннолетних парней после того, как нашла в рюкзаке одного всякое… Из числа перечеркнутого диагональю в красном круге. Когда подошла очередь Стефы, пани Козак придержала ее у дверей и подозвала меня.

— Ну, Алиция, пани Новак утверждает, что вы подготовили выпивку для веселья, так ли это?

Я слышала потом, как Стефания Новак упрашивала пани Козак простить ей сигарету в клатче. Директриса согласилась на бартер. Так, весь лицей увидел нутро моей сумки – злосчастный ликер, мазь от угрей младшего брата Томека, порванные носки (забыла выкинуть после физры) и запасные трусы. Увы, не осмелилась распрощаться с ними после того, как однажды меня прямо с улицы забрала скорая.

— Ну, засранка, — полетело мне в спину. Ужасно неловко, знаешь ли, когда весь лицей таращится на трусы с феями Винкс, а лучшая подруга хихикает под боком.

Но тут, не иначе, вмешалась сама Справедливость.

Завтрашний выпускник Руже, которого я до этого видела только мельком в коридорах, вывалил из рюкзака две банки пива и крикнул пани Козак:

— Я тоже принес. И что?

Весь коридор тогда засвистел в одобрение Руже. А он, показав кулак размеров с голову моего бульдога, сказал:

— Увижу, кто дразнит Алю — вы это видели!

В знак благодарности я не придумала ничего лучше, чем добавить его в друзья на Фейсбуке. Но дальше галочки «в друзьях» дело не пошло, да и я не хотела. В моем френдлисте были более интересные персонажи.

Например, Ярослав Покаржевский.

Закадычный друг Руже.

Все, что я знала про Ярека — ему восемнадцать, после занятий подрабатывает консультантом в бутике, куда вхожи дамы с силиконовыми сиськами и дорогими собачками. Думаю, Ярека взяли на работу за проникновенные голубые глаза и напористость.

Я ненавидела его за то, что влюбляюсь и каждый вечер молча водила курсором по аватарке, где Ярек светил загорелым прессом.

…Итак, как я сказала, к девятому марта меня знал весь лицей, от биохима до гуманитариев.

Сама я училась в гуманитарном классе: без ложной скромности скажу, что учителя хвалили мои эссе и даже печатали их в школьной газете. Жаль, но это не научило просыпаться по будильнику и собираться за пять минут. Поэтому в тот день я опоздала и на польский, и на историю. А когда все же попыталась незаметно прокрасться к кабинету математики, пани Козак прямо из-за спины схватила меня за локоть и гаркнула на ухо:

— Опять?!

Что я могла сказать? Лифт сломался? Мы жили в частном доме. Автобус опоздал? Пешком до лицея минут двадцать. Опустив глаза, я пялилась на лакированные лодочки, обязательную сменку, и пожимала плечами.

— Пани Алиция, третий раз за месяц. Мне очень не хочется контактировать с вашей матерью...

Я мысленно фыркнула и подавила улыбку. Ещё бы. Хоть маман на бумаге значилась простым продавцом в цветочном, на деле она с нуля сколотила бизнес, вымуштровала сотрудников под себя и очень (очень!) злилась, когда ее дёргали по пустякам. Пустяком для нее было все, кроме метеорита, летящего в ее магазин. Тут полномочия пани Козак, к счастью, заканчивались.

Но она все равно могла позвонить. Хуже всего, вечером, когда моя ма на третьем стакане виски. Пришлось бы выслушать, как ма что-то спьяну бурчит, а потом тяжело вздыхает и хлопает дверью спальни.

Сегодня и завтра она в командировке. Но пани Козак не промах — будет звонить по победного.

— Извините, — сказала я. — Брат долго возился с посудой. А у нас один ключ на двоих.

— Не вижу проблемы. Томек взрослый мальчик. Сообразит, как закрыть дверь.

— У него сегодня соревнование в Варшаве, – соврала я. – До глубокой ночи. Боюсь, ради ключа я не осилю такой путь.

— Ладно, — вздохнула директриса. — Последний раз. Что у вас? Математика?

Я кивнула. Кажется, пани Козак знает расписание лучше, чем студенты.

— Можно идти?

— Идите. И кстати... — Сделав два шага к лестнице, директриса снова повернулась ко мне. – Математика сегодня на втором, рядом с учительской. Надеюсь, вы хотя бы помните, почему.

Бросив эту загадочную фразу, она оставила меня переваривать мысль. А я так и пялилась на лестницу, где пропала пани Козак. Только спустя пару минут смысл услышанного все же дошел.

Сегодня день самоуправления! Лучшие студенты выпускных классов заменяют учителей. Учителя обязаны контролировать юных преемников – так распорядилась пани Козак. Но наш математик пан Козловский редко выползал из своего кабинета на первом. Больные суставы – неизменная расплата за старость. Ещё он путал семёрку с единицей, и пока доходил до нашей со Стефой парты – свистел от одышки и забывал, зачем шел.

Вывод напросился сам собой: математика пройдет без пана Козловского. Но кто вместо него? В физмате много сильных ребят. И Ярек...

Хотелось верить, что его средний балл проигрывает баллу одноклассников. И что пани Козак ещё не настолько выжила из ума, чтобы просить отъявленного хулигана побыть училкой.

Даже на день.

…Со звонком в коридор хлынула толпа, и скоро лестницу перегородила стайка сплетниц. Обычно их разгонял какой-нибудь старшеклассник, охочий до порядка. Вроде Руже. Но сегодня старшие тоже толпились на лестнице, подслушивали, кто провел урок на отлично, а кто облажался.

— Дайте пройти. — Я попыталась втиснуться между болтуньями. Кто-то пихнул в бок, нога соскользнула со ступени, я вцепилась в перила и оказалась зажатой между телами – от них пахло пудрой, гелем для волос и столовскими котлетами. – Да пропустите же!

— Аля! — вдруг позвал из толпы знакомый голос.

Кася, одноклассница, притянула меня к себе за рукав блузки.

— Слава Богу, ты пришла! Руже достал меня. "А где Квятковская? А почему прогуляла?"

— Руже вел урок? — Я ещё договаривала фразу, а Кася уже тащила меня к кабинету и разгоняла лестницу криком.

Мы уже вошли в коридор, но Кася по привычке кричала:

— Польский! Забавный такой этот Руже. Думает, его Прус нужен кому-то, кроме него.

— Тот самый? Болеслав?

— Фиг знает. Руже весь урок занудствовал, а в конце задал эссе и сказал, что прогульщики напишут отдельно, под его личным контролем.

Я вошла в класс и тут же уткнулась взглядом в Стефу, она стояла у окна и болтала с Агнежкой, которую всегда за спиной называла заучкой и крысой.

Думаю, исцелиться без врача Стефе помог день самоуправления.

Я почти угадала.

Едва мы сели за пару, Стефа повернулась ко мне и сказала:

— Я прикинула, зубы подождут ради шоу с Покаржевским на математике.

— Почему с Покаржевским? – спросила я с ужасом мистера Крида*, к которому ночью приполз мёртвый кот.

— Разве не слышала? Он провел математику у параллельного класса. Говорят, дрючил за каждый шорох.

— Ну и где он?

Мы со Стефой, не сговариваясь, посмотрели на стол, где вместо любимого паном Козловским пакета из Бедронки (он носил там тетради и бутерброд) стоял кожаный дипломат.

— О-о-у, — протянула Стефа и покачала каштановой головой. — Это кейс Ярека.

— Это рядовая штука для документов любого учителя, — засопротивлялась я, плохо понимая, что творится внутри. Ты спросишь: как это? Как можно горевать и радоваться одновременно? Очень просто. На какой-то момент я почувствовала себя биороботом, подключенным к мудреной системе, которая активирует все нейроны разом. Я знала, что не успокоюсь, пока не увижу своими глазами, чей это кейс. Когда прозвенел звонок, а учитель все ещё не пришел — внутри сжалось и заболело.

— Спокойно. — Стефа погладила меня по плечу. — Вот и отличный повод познакомиться ближе. Ты ведь давно хотела?

— Нет. — За секунду передумала я. Одно дело – тайком следить за Яреком в коридорах, пускать слюни на его фото. Другое – подойти к учительскому столу на виду у всех. Заговорить. О чем?

Ярек ещё не вошёл, а я уже видела, как он смотрит на нас. Как воспитатель на ораву детсадовцев: кто по уши в каше, кто снял грязный подгузник и возит им по столу.

Впрочем, он смотрел так на всех, и на Руже, в том числе, и на свою подругу Полу.

Они учились в одном классе.

На короткий миг я подумала, что так даже лучше. Чем сильнее он верит, что я малолетка с соломой вместо мозгов, тем приятнее удивится, когда мы познакомимся ближе.

И все-таки: о чем с ним говорить?..

«Мода и нижнее белье», — подсказал внутренний голос.

Я кивнула ему в ответ и увидела, как Стефа округлила глаза.

— Разбираюсь… — начала я, пока она не надумала лишнего. Стефа вцепилась мне в локоть и кивнула на доску.

Именно тогда я осознала, что в классе тихо. Слышно, как муха сонно скребется о подоконник. За окном барабанит дождь. За парком у лицея звенит старый трамвай.

Взгляд переместился к доске. Новой, белой, в отличие от потрепанной мелом в кабинете пана Козловского. И на фигуру около доски.

Там стоял Ярек.

*Луис Крид — герой романа Стивена Кинга «Кладбище домашних животных»

Глава 2

Когда-то я смотрела ролик про болезнь Урбаха-Вите. Это генетическое заболевание, которое может лишить человека страха. По-моему, при нем разрушается миндалевидное тело.

Пациентка равнодушно копалась руками в террариуме с пауками и змеями. Безучастно смотрела, как в фильмах ужасов выпускают кишки. И даже посетила дом с призраками, откуда улепетывали отчаянные «страхолюбы».

В итоге, ее заставили бояться. Искусственным способом.

Почему я об этом вспомнила?

В жизни не завидовала больным людям. Скучный урок можно прогулять, дурацкую книгу — закрыть, плохого друга — отправить в бан. Многое, что раньше казалось трагедией, с возрастом стало вызовом. Ах, ты так? Тогда я вот так! Но если ты безнадежно болен...

…Когда у доски появился Ярек, я всерьез позавидовала той бесстрашной пациентке. Ноги заколотились. Парта мелко задрожала в такт, зазвенели карандаши и линейки.

С руками за спиной Ярек ходил вдоль учительского стола, поглядывал на Касю и Агнежку за первой партой.

Потом остановился, покопался в дипломате и достал оттуда листы, подозрительно напоминающие те, что пан Козловский раздавал нам на тестах.

— Ваш учитель, — сказал Ярек и повернулся лицом к классу, — передал контрольные. Но я думаю, логичнее провести устный опрос.

— Почему? — спросила Агнежка с места.

— Вас не учили вставать?

— Так вы не учитель, — вмешалась Кася.

— И кто же я, по-вашему? — прищурился он, и взгляд его скользнул по центральному ряду. Кася пожала плечами. Лица я ее не видела, но, готова была поспорить, она покраснела и поджала губы. Оставалась крохотная надежда, что Агнежка сорвёт урок. Но и она вдруг замолчала и опустила голову к парте.

— Вот и отлично. — Пан Покаржевский потряс тестами, демонстративно отложил их на стол и, хвала небесам, сел.

Спинка его стула касалась доски, и чтобы взять маркер, нужно было подойти вплотную к Яреку.

Он мог передвинуть стул к окну, но, кажется, принципиально не шевелился, чтобы все видели, кто тут главный.

Пауза тянулась бесконечно долго.

Ярек стучал пальцами по клавиатуре, перекладывал какие-то бумаги. Молчал. Так долго и многозначительно, что я задумалась: если пробраться к окну и сигануть оттуда, всего-то второй этаж, заметит ли лжеучитель?

Наконец он оторвался от экрана и снова обвел взглядом класс.

Было что-то неправильное, непонятное в том, что мы должны подчиняться симпатичному раздолбаю, а он — оценивать нас. Я смотрела на него через щель между пальцев и мысленно перебирала список класса в алфавитном порядке.

Если Ярек начнет с А, к доске пойдет Кася. У нее с математикой хуже, чем у меня. Это хорошо. Я бы сказала, превосходно. Кася промучится у доски пол-урока. За ней Анджей, Майя... Я шестая. Может, повезет, и Ярек не узнает, что в математике я разбираюсь примерно, как в ядерном делении? Нет, Пани Козак точно сошла с ума. Неужели она поверила, что Ярек или любой другой старшеклассник не захочет отомстить мелким? Он реально вызовет к доске? Реально влепит единицу?

Я пялилась на парту, где кто-то уже нацарапал сердечко с А и R, переводила глаза на доску, когда слышала, как шевелится стул "учителя". И сразу отворачивалась к окну.

— Кто такая Кважовская? — вдруг ожил голос у доски.

— Квятковская, — не оборачиваясь, исправила я на автомате.

Потом в голове щёлкнуло, лихорадочно завертелись шестерёнки, и я, сообразив, что в классе одна Квятковская, встала. Машинально одернула юбку. Чем, похоже, дала Яреку повод оценить меня снизу до верху.

— А-а-а... — протянул он.

Это определенно значило больше, чем простое «понятно». Мы виделись с ним пару раз в неделю, и то, в столовой или на крыльце лицея. При этом он, как по заказу, трепался с какой-нибудь блондинкой и уделял мне не больше внимания, чем голубям. До сих пор я, признаться, думала, что у него «не стоит» на брюнеток или на вчерашних восьмиклассниц. Но его «ааа»...Он будто узнал меня и не собирался отпускать, пока не выпотрошит наизнанку.

— Вы Алина?

— Алиция, — опять исправила я. Сердце подпрыгнуло к горлу.

— Извините, здесь неразборчиво.

Здесь? Он про ноутбук?

— И что же Вы поведаете нам, Алиция Квятковская? — сказал он уже с улыбкой, опять глядя на Касю и Агнежку.

— Что танцевать и лепить из глины умею лучше, чем решать уравнения.

По классу пронеслись озорные смешки.

— Что ж, тогда танцуйте, — ответил Ярек.

— Простите?

— Я не тянул за язык. Или вы не умеете отвечать за слова?

— Вы в своем уме? То есть... Ой!

Сдвинув брови к переносице, Ярек постучал ручкой по подбородку. Встал, вышел из-за стола. Направился прямо к последней парте. Затем встал рядом со мной, в белой рубашке с закатанными до локтя рукавами, черных брюках со стрелками и ботинках, стоимостью в три зарплаты.

— Танцуйте, — настоял он с ехидной усмешкой.

— Может, Вы забыли, но я упоминала про глину...

Класс уже откровенно хихикал, только я не понимала, над кем. И если бы увидела шутника — свернула бы ему шею.

— То есть, вы, пани Кважовская, вдруг решили, что раз я не настоящий учитель, надо мной можно глумиться?

— Господи! Нет, конечно. — Я сказала чистую правду.

— И, тем не менее, решили проверить мое терпение?

— Да что ты так взъелся?

Ярек начертил в воздухе вертикальную линию. Со своего роста до моего — сантиметров двадцать. Затем ткнул пальцем мне в лоб, как глупому котенку, напрудившему мимо лотка. И за плечо вытянул меня из-за парты. Расстояние между нами сократилось до ладони. В это мгновение класс резко затих. За окном опять зазвенел старый трамвай, на подоконнике закопошилась муха. Мы с Яреком застыли друг напротив друга. Он, стиснув кулаки, а я — зубы. На скулах его грозно перекатывались желваки, но больше меня пугала тишина, в которой двадцать пар глаз метались от Ярека ко мне, и никто, ни один мальчик не спешил заступиться.

— Не думаю, что Аля нарочно оскорбила вас, — вступила Кася. К тому моменту воздух в классе стал густым, почти осязаемым, впору резать ножом.

— Я вас не спрашивал, — отрубил Ярек.

— Нам уже запретили высказывать мнение?

Ярек отвернулся от меня. Подошёл к Касе и навис над ней, как гора над крошечным путником. Я видела, как Кася сжалась, и ее плечи затряслись, но, в отличие от меня, она нарочито смело сказала:

— Сегодня день самоуправления, а не день самодурства. Я прямо сейчас пойду к пану Козловскому и расскажу. Всё расскажу.

— Ну и вали, — бросил Ярек.

— Псих, — сказала Кася.

За ее спиной громко хлопнула дверь. С минуту мы таращились на Покаржевского, а он на нас: то ли выбирал новую жертву, то ли думал, как избежать нагоняя от пана Козловского. Внезапно я поняла, что забыла, почему мы поцапались. Память восстановилась позже, под вечер; тогда я плохо представляла, чем закончится мимолётный конфликт.

Прозвенел долгожданный звонок, класс ожил. Загудели голоса, заскрипели стулья, захлопали двери. А мы с Яреком стояли, словно нас приклеили к полу и, готова поклясться, оба искали подходящие слова.

Но таких слов человечество, кажется, ещё не придумало.

Глава 3

— Аля, он идиот, наглухо отсаженный!

На перемене вокруг меня столпились одноклассники и ребята из параллели. За пять минут Стефа растрепала всему лицею, как Ярек унизил меня и Касю. Сомневаюсь, что кто-то сильно удивился. Ярек давно подмочил свою репутацию.

Поговаривали, он продал какому-то мальчику велосипед с поломанной педалью, мальчик поехал, слетел в кювет и сломал ногу. Потом мама этого мальчика обвинила Ярека в мошенничестве и стребовала с него пять тысяч за то, что нога срослась криво, и пришлось тратиться на санаторий. Мне эта история напоминала про слепого, которому продали мертвого попугайчика*. Короче, все знали, что Ярек тот еще гусь, но при этом рядом с ним постоянно вились девушки модельной внешности. Какой я, к сожалению, похвастаться не могла.

Ну и что?

Если я среднего роста, ношу лифчик двойку и падаю на каблуках, — теперь я не человек, что ли?

Ребята утешали меня, как могли. Анджей притащил из столовой круассан с шоколадом, Майя принесла сладкую газировку и сказала, чтобы я шла прямиком к пани Козак. Они облепили так плотно, что я еле дышала, но всё это не имело значения.

Почему? Почему, спрашивала я себя, они не заступились на уроке? Что им мешало?

— Ой, я слышала, вся его семейка как на подбор, — сказала Майя и протянула мне бумажный платок.

— Что это значит? — Всхлипнула я.

— Ебанутые. Его папаша лупил, а мама в детстве на кафель роняла.

— Свечку держала? — хмыкнула Агнежка.

— Отвали, Ага. Сама на уроке засунула язык в жопу.

— Так и ты засунула, — развеселилась Ага.

— Тебе надо к Руже! — отмахнулась от нее Майя. — Они вроде дружат с детства. И он говорил, что прогулявшие…

— Да-да, — остановила я ее. Лишь бы снова не слушать про дурацкое эссе. Да и что мог сделать Руже? Отобрать у Ярека карманные деньги и запретить гулять после десяти?

Честно говоря, я сама не понимала, зачем ябедничать на Ярека. Да, они правы, Ярек перегнул палку. Но и я тоже. Трудно представить, как я говорила пану Козловскому: ну и дрянь ваша математика, давайте лучше станцуем! Впрочем, потом я вспоминала, что шутка звучала иначе. Без злобы или подколки. Может, Ярек озверел потому, что до математики его вывела пани Козак? Она умела, честно-честно. Я проверяла на собственной шкуре.

Скоро толпа поредела, ребята разбились на группы и разбрелись к подоконникам. Одни поносили Ярека, другие спрашивали, где Кася. Она ещё не вернулась.

К концу перемены рыдающая Аля наскучила всем, кроме Майи. Стефа убежала рассказывать о моем унижении всему городу. А мы с Майей спустились в холл.

Там-то и обнаружилась Кася.

Когда мы подошли, она пялилась в колонну стеклянными глазами, что озадачивало не меньше, чем слетевший с катушек Ярек.

— Что случилось? — осторожно спросила Майя. — Пан Козловский выгнал?

— Я вообще не дошла. — Качнула головой Кася.

— Фанатка бабкиных бус наорала? — Майя говорила про пани Козак.

— Нет. Пиздец. Наша училка по польскому.

— Уволилась? — Я и правда расстроилась, особенного после слова «пиздец». Своенравная бабуля, но бесшабашная и забавная.

— Она умерла, — сказала Кася. — Сегодня утром в больнице.

— Пиздец, — глухо повторила Майя.

Мы проводили с «веселой бабулей» каждый день по полтора часа. На перемене она курила прямо в кабинете. Единственная из учителей, кого не гоняли за это. Остальные спускались на крыльцо и в град, и в метель. Она швыряла в Анджея тряпкой, когда он нарочно коверкал имя писателя. А когда опаздывала на занятия, рассказывала, как упрашивала своего кота отойти от порога и выпустить ее на работу. Я мало запомнила про архетипы, поэзию Горация и идеалы Средневековья. И много — про ее бывшего мужа, любителя носков с аниме-персонажами и аллергией на крыс (он часто шутил, что стал аллергиком за годы совместного проживания с крысой).

— Очень жаль, — сказала Майя, а я кивнула и тяжело вздохнула. Что тут добавить? Человек смертен. Что хуже — иногда он внезапно смертен. Бабуля дотянула почти до восьмидесяти, и каждый божий день приезжала в лицей на кабриолете, и до последнего красилась в рыжий и носила высокий каблук.

— Кого-то поставят на замену. — Шмыгнула носом Кася. Наверное, тоже вспоминала про красный кабриолет и туфли на шпильке. — Жалко, блин.

— Жалко, — тихим эхом откликнулась Майя.

— Помните, как Покаржевский приперся к нам посреди урока, а она треснула его по шее метлой?

Майя улыбнулась и подхватила:

— А как он сказал ей «вот щас сломаете, а на чем домой полетите?»?

— Да, а она зарядила ему по заднице!

Майя в голос рассмеялась, и я наконец расслабила траурное лицо и усмехнулась.

— Хорошая была тетка.

— Хорошая, — грустно повторила Кася. — Интересно, кого пани Козак найдет?

— Главное, чтобы не хуже, — честно ответила я.

Несомненно, я скорбела по учительнице, но проникнуться болью Каси не могла. Или не умела. Мама часто говорила, что я эгоистка: тебе бы свои дурацкие книжонки листать и в шмоточных ошиваться.

Но если я любила и жалела только себя, то почему тогда рвалась узнать, что случилось у Ярека?

Шестое чувство кричало, нет, вопило: Ярек на грани. И хоть я убеждала тебя, мол, любой старшеклассник при власти рано или поздно сорвется на малолетках, но все равно искренне верила, что у жестокости Ярека была веская причина.

***

К последнему уроку мне столько раз напомнили про эссе, что я не выдержала и поднялась в класс на третьем. Буквально вчера мы там умилялись заботливому коту и разбирали Божественную комедию.

— Можно? — Я постучала в дверь, чувствуя себя круглой дурой. Мысль о том, что учительница умерла, ее раздели, накрыли простыней, увезли в морг, а там вскрыли и набили тряпками, преследовала всю дорогу до кабинета. Но я все равно стучалась, будто это могло отменить ее смерть или хотя бы отложить.

— Входите, открыто, — крикнул из-за двери мужской голос, подозрительно знакомый.

— Я насчет эссе. — Дверь, как и все в старом крыле, открылась со скрипом. Сразу за ней открылся вид на два узких окна с облупленной белой краской и портрет Яна Кохановского между ними. Правее, в углу класса стоял учительский стол, а за ним восседал Руже.

Как и положено «учителю» — в белой рубашке, на пять размеров больше рубашки Ярека. При галстуке. И в черных кожаных штанах с бахромой на бедрах.

Под носом у Руже обнаружились тетради, а сбоку — мотоциклетный шлем и замшевые перчатки без пальцев.

— О, это ты. — Руже отхлебнул кофе и поставил кружку на чью-то тетрадь. — Заходи, рад видеть.

— Эссе, — повторила я. — Прус?

— Почему Прус? — Руже наклонил голову, длинная кучерявая прядь плюхнулась в кружку с кофе. — Черт. — Он густо покраснел, отодвинул барахло в дальний угол стола и смахнул со лба мокрую прядь. Та свалилась ему на нос. Руже впопыхах заплел волосы в густой низкий хвост, это мало помогло — его широкое лицо стало похоже на блинчик, не спасала даже густая черная борода. А потом взглянул на меня как первоклашка, забывший дома хрестоматию, и скованно улыбнулся.