Рикошет. Его идеальная жертва

— Быстро бегаешь.

Я останавливаюсь, пальцы до боли сжимают лямку рюкзака.

Поворачиваюсь к нему.

— Вы что-то хотели? — мой голос звучит холоднее, чем я ожидала.

Прямо горжусь собой.

Этот парень отрывается от стены, делает один шаг ко мне.

Всего один, но мне кажется, что он забрал весь кислород в этом радиусе. Светлые глаза безразлично скользят по моему лицу.

— Далеко собралась?

— Домой, — я вздергиваю подбородок. — Мои передвижения входят в ваши должностные обязанности?

Он усмехается, коротко, одними уголками губ. В них абсолютно нет веселья, только жесткий, царапающий цинизм.

— Твой парень сегодня за тобой не приехал.

Я вздрагиваю, Дима действительно не приехал, написал полчаса назад, что у него «срочные дела с отцом в автосалоне».

— Это не ваше дело, — чеканю я. — И я бы попросила вас соблюдать дистанцию.

— А то что? — он делает еще полшага ко мне. — Пожалуешься папе?

Мое сердце пропускает удар, откуда охранник-стажер, устроившийся два дня назад знает про отца?

— Я не жалуюсь, — тихо, но твердо говорю я, глядя прямо в его прозрачно-зеленые глаза. — Я просто вызываю полицию, если меня преследуют. А вы преследуете меня, начиная с гаражей.

Он молчит, смотрит так, словно я только что разгадала кроссворд для пятилеток, и это его не впечатлило.

— Ты слишком много о себе думаешь, Седьмая.

— Седьмая? — я хмурюсь, сбитая с толку этим странным словом.

— Номер твоего шкафчика в раздевалке, номер твоего парковочного места... Ты вся состоишь из бирок и номеров, которые на тебя навесили другие.

Он говорит это ровным, почти ленивым тоном, но каждое слово бьет точно в цель.

В ту самую пустоту, которую я прячу даже от самой себя.

— Пропустите меня, — голос дрожит, и я ненавижу себя за это.

Я делаю шаг в сторону, чтобы обойти его, но он плавно смещается, перекрывая мне путь к лестнице.

Его масса, его габариты, я ощущаю себя так, словно столкнулась с бетонной стеной.

— Боишься? — почти ласково спрашивает он.

— Нет.

Это ложь.

У меня потеют ладони, а в висках бьется бешеная паника.

Но я заставляю себя не отводить взгляд. Я не опущу глаза, не перед ним.

Мы стоим непозволительно близко.

Я вижу бледный шрам над его левой бровью, вижу, как бьется жилка на его шее.

Я чувствую жар, исходящий от его тела, и это пугает меня сильнее, чем его угрозы.

Мое тело реагирует на него неправильно.

— Врешь, — он чуть склоняет голову. — Но мне нравится, как ты врешь. Без истерик.

Он поднимает руку, я инстинктивно вжимаюсь в стену, ожидая удара или грубого захвата.

Но его пальцы, те самые, что еще вчера были в мазуте, а сегодня чистые, но всё такие же жесткие, лишь едва касаются воротника моей водолазки.

Он поправляет ткань медленно. Его пальцы скользят по моей коже миллиметр за миллиметром.

— Береги себя, принцесса, — он наклоняется ко мне и его шепот обжигает мне шею. — На конечной серой ветки бывает очень темно.

Меня словно бьют под дых.

Среда... Серая ветка…

Семья Марины и Ильи, откуда он знает?!

Я открываю рот, чтобы спросить, чтобы закричать, но он уже отстраняется.

Убирает руку, делает шаг назад, освобождая мне проход.

Лицо снова становится каменным, непроницаемым, как у обычного охранника на посту.

— Свободна, — бросает он сухо.

Я не помню, как спускаюсь по лестнице, я не чувствую ступеней под ногами.

В ушах сквозь липкий страх звенит только одна мысль, заглушая все остальное.

Он знает то, что не знает никто...

Глава 6. Ястреб

Студенческий кафетерий этого элитного гадюшника похож на декорацию к хреновому сериалу.

Светлый паркет, панорамные окна, ценники на кофе такие, словно его варили девственницы на склонах Килиманджаро.

Здесь воняет дорогим парфюмом, деньгами родителей и скукой.

Я стою у входа, прислонившись плечом к косяку, и методично сканирую зал.

Рация на поясе молчит.

Мне платят за то, чтобы эти комнатные растения не поубивали друг друга, но пока они способны только громко ржать и залипать в телефоны.

Мой взгляд цепляется за столик у окна.

Седьмая.

Она сидит напротив своего ручного пуделя Климова. На ней светлый свитер, волосы собраны на затылке, идеальная осанка, идеальный профиль, идеальная дочка своего папаши.

Она улыбается чему-то, что вещает ее парень, и со стороны кажется, будто у нее нет ни единой проблемы в жизни.

Меня начинает крыть.

Вчера в коридоре она дрожала, я чувствовал, как колотится пульс на ее шее под моими пальцами.

Она была настоящей, напуганной, злой, живой. А сейчас она снова нацепила свою фарфоровую маску и играет в хорошую девочку.

Я отрываюсь от косяка и медленно иду между столами.

Студенты инстинктивно умолкают и пододвигают стулья, когда я прохожу мимо.

Никто не смотрит мне в глаза, охрана для них пустое место, но от моей формы почему-то фонит так, что они предпочитают не отсвечивать.

Я подхожу к их столику.

Этот таракан с зализанными волосами что-то увлеченно втирает, размахивая руками. Соколова сидит, обхватив длинными пальцами высокий бумажный стакан с кофе.

Я останавливаюсь прямо за ее спиной.

Ее бойфренд осекается, он поднимает на меня глаза, и в них мгновенно вспыхивает узнавание.

Гаражи он явно не забыл, его кадык дергается.

Соколова чувствует, она медленно поворачивает голову и замирает.

Вблизи она пахнет чем-то свежим, чуть сладковатым. Не тяжелым люксом, как остальные здесь, а чем-то чистым. И этот запах выбешивает меня еще сильнее.

В ее глазах вспыхивает тревога. Она напрягается, ожидая, что я что-то скажу или выкину.

Но я молчу.

Я просто опускаю руку, накрываю своей ладонью ее пальцы, сжимающие стакан, и плавно, но непререкаемо забираю его у нее из рук.

Ее кожа горячая, моя — ледяная, долбанный контраст бьет по нервам.

Соколова открывает рот, но не издает ни звука. Климов сидит напротив, вжавшись в спинку стула, и тоже молчит, как гребаная статуя.

Я подношу ее стакан к губам, не разрывая с ней зрительного контакта.

Смотрю прямо в эти расширенные, злые, карие глаза.

Кофе горький, без сахара, вкусный.

Я делаю медленный глоток, там, где только что были ее губы.

Соколова краснеет, вижу, как краска заливает ее шею, как напрягаются челюсти.

В ее взгляде сейчас столько ярости, что можно спалить этот кафетерий дотла.

Она хочет сорваться, хочет крикнуть, дать мне по лицу, но не может.

Потому что напротив сидит Дима, потому что она — идеальная дочка, которой нельзя устраивать сцены с охраной из-за стакана кофе.

Я медленно опускаю стакан обратно на стол, точно в тот же картонный круг от донышка.

— Крепкий, — говорю я тихо, глядя только на нее. — Полезно для сердца.

Я не смотрю на ее пуделя, я даже не обозначаю его присутствия.

Разворачиваюсь и медленно иду к выходу из кафетерия.

Спиной чувствую, как ее взгляд прожигает дыру между моих лопаток.

Рация на поясе шипит, выдавая какой-то белый шум, но я его не слышу, я слышу только, как колотится собственная кровь в висках.

Она бесится, она в ярости. И я знаю, что она этого не спустит, её фарфоровая маска дала трещину.

Я толкаю стеклянную дверь кафетерия и выхожу в коридор, усмешка сама ползет по лицу.

Жду тебя на парковке, принцесса. Посмотрим, насколько у тебя хватит смелости без твоего цепного пуделя.

Глава 7. Саша

Я сжимаю руль так, что белеют костяшки пальцев, хотя двигатель моей машины даже не заведен.

Дождь лупит по лобовому стеклу, размывая контуры университетской парковки в серую, грязную кашу. Ветер качает ветки редких деревьев.

Меня трясет и дело не в холоде, пробравшемся в салон, пока я бежала от крыльца до машины.

Дело в унижении.

Перед глазами снова и снова всплывает сцена в кафетерии. Его грубая, мозолистая рука поверх моих пальцев, темный, немигающий взгляд.

И то, как он пил мой кофе.

Медленно. Намеренно. На глазах у всех.

Но хуже всего был Дима.

Мой парень.

Он сидел напротив, вжавшись в стул, и смотрел в стол, пока какой-то охранник вытирал об меня ноги. А когда этот отморозок ушел, Дима нервно хохотнул и выдал:

«Сумасшедший какой-то, да? Ладно, погнали на лекцию, а то опоздаем».

Я не пошла на лекцию.

Я сбежала на парковку, заперлась в машине и теперь не могу заставить себя повернуть ключ в замке зажигания, потому что руки ходят ходуном от злости.

Раздается стук в боковое стекло.

Я вздрагиваю.

Снаружи, прямо под ледяным дождем, стоит он.

Вода стекает по его коротким темным волосам, по широким плечам в черной куртке охраны. Он не щурится от капель, он просто смотрит на меня сквозь мокрое стекло и стучит костяшкой пальца еще раз.

Я должна уехать.

Вдавить газ в пол и свалить отсюда.

Но ярость, копившаяся во мне с самого утра, внезапно прорывает плотину страха. Я сбрасываю блокировку и толкаю дверь.

— Что тебе нужно?! — кричу я, перекрывая шум дождя.

Выскакиваю из машины, плевать, что одежда тут же намокает.

Он не отступает ни на шаг. Наоборот, нависает надо мной.

— Парковка только для персонала, Соколова, — ровно произносит он. Его голос низкий, почти вибрирующий. — Студенческая зона на другой стороне.

— Ты издеваешься?! — я делаю шаг к нему, забыв про инстинкт самосохранения. Вода заливает лицо. — Ты думаешь, я идиотка? Тв специально прицепился ко мне! Вчера в коридоре, сегодня в кафетерии... Чего ты добиваешься?!

Его лицо остается непроницаемым.

Никакой эмоции. Только этот тяжелый, препарирующий взгляд зеленых глаз.

— Я слежу за порядком.

— Ты больной ублюдок! — выплевываю я, сжимая кулаки. — Если еще раз... если ты хоть раз еще ко мне подойдешь, я пойду к ректору! Тебя вышвырнут отсюда быстрее, чем ты успеешь моргнуть!

Он чуть склоняет голову набок.

Вода стекает по его скуле, по тонкому шраму на брови.

— Иди, — тихо говорит он.

— Что? — я осекаюсь.

— Иди к ректору, — он делает шаг вперед, вынуждая меня вжаться спиной в мокрую дверь моей машины. — Или сразу к папочке-майору. Расскажешь им, как плохой охранник выпил твой кофе. Заодно объяснишь, почему ты так нервничаешь и куда ездишь по средам.

Я замираю.

Холод пробирает до костей, и это уже точно не из-за дождя.

— Ты шантажируешь меня? — мой голос дрожит, хоть я изо всех сил пытаюсь это скрыть. — Из-за чего? Тебе нужны деньги?

Впервые на его лице проступает эмоция.

Это не улыбка, а хищный, болезненный оскал.

Он поднимает руку.

Я инстинктивно вжимаю голову в плечи, но он не бьет.

Он медленно, почти нежно проводит большим пальцем по моей мокрой щеке, стирая дождевую каплю.

От этого прикосновения меня прошибает током до самых пят.

Кожа горит там, где он коснулся.

— Деньги? — хрипло переспрашивает он, склоняясь к самому моему уху.

От него пахнет дождем и холодом.

— Ты правда думаешь, что все в этом мире продается и покупается, как твой ручной мажор?

Он отстраняется, смотрит на мои губы, потом мне в глаза.

— Оставь деньги себе, Соколова. Они тебе скоро понадобятся.

Он разворачивается и уходит прочь, не оглядываясь.

Я сползаю по мокрой дверце машины вниз, не в силах держать себя на ногах.

Моя щека горит огнем.

И я поняла одну страшную вещь.

Я его боюсь.

Но когда он коснулся моего лица, я не хотела, чтобы он убирал руку.

Глава 8. Ястреб

Закрытый прием Попечительского совета. Ярмарка тщеславия, где ректорат залил панорамный атриум приглушенным светом, а богатые ублюдки жертвуют копейки родному факультету, чтобы потом легально списать миллионы с налогов.

Начальник охраны выгнал в оцепление всю вечернюю смену. Моя задача закрывать периметр, стоять в тени колонны у входа в VIP-зону и следить, чтобы пьяные мажоры не лезли к инвесторам с гениальными стартапами.

В огромном зале играет живой джаз, официанты скользят между столиками с подносами шампанского.

Рация тихо шипит на поясе.

И тут появляется она.

Я вижу ее еще до того, как она заканчивает спускаться по центральной лестнице. Каким-то гребаным шестым чувством ловлю ее движение.

Соколова.

Она идет рядом со своим ручным Димой как идеальный «плюс один».

На ней платье, темно-изумрудный шелк, который тяжело струится по фигуре, облегая бедра. Тонкие бретельки. И абсолютно, блядь, голая спина.

Возмутительно глубокий вырез опускается почти до самой поясницы, обнажая ровную, гладкую кожу и хрупкую линию позвоночника.

Стискиваю челюсти так, что скрипят зубы.

Какого хрена она вырядилась так, словно выставила себя на торги?

Я смотрю, как она проходит через стеклянный зал. Как сальные, липкие взгляды других студентов и спонсоров постарше прилипают к ее голой коже. Климов идет рядом, надувшись от гордости, как породистый индюк. Ему нравится, что все глотают слюни на его девушку, ему нравится этот статус.

Мне хочется на глазах у всех подойти и сломать ему челюсть. Просто за то, что он позволяет им так смотреть.

Сжимаю кулаки, загоняя ногти в ладони.

Держи себя в руках.

Она — цель. Она — инструмент.

Она дочь ублюдка, который посадил тебя ни за что и стер из сводок кровь Дениса. Тебе должно быть плевать на нее.

Я повторяю это про себя как мантру, пока не чувствую солоноватый вкус на языке от прокушенной изнутри губы.

Они останавливаются недалеко от моего поста. Ее трусливый индюк что-то говорит и отходит к фуршетной линии за напитками, оставляя ее одну.

Она скучает, я вижу это по тому, как она нервно крутит в пальцах тонкую ножку пустого бокала.

Она будто не вписывается в этот праздник фальшивых улыбок.

К ней тут же подваливает какой-то наглый старшекурсник, кажется, сын одного из инвесторов. Нависает, что-то втирает, растягивая губы в самоуверенной ухмылке.

Она вежливо, но холодно отвечает. Парень не унимается, внезапно он сокращает дистанцию и по-хозяйски кладет ладонь ей на голую спину.

Мой пульс взрывается в ушах.

Я делаю шаг из тени, я даже не думаю.

Тело срабатывает на рефлексах, выработанных не здесь, а там, где за чужое прикосновение пробивали головы.

Но я останавливаюсь.

Потому что Седьмая не терпит.

Она резко сбрасывает руку мажора, ее лицо каменеет. Она говорит ему что-то тихое, но настолько хлесткое, что придурок меняется в лице, вскидывает ладони в примирительном жесте и послушно отваливает прочь.

Моя девочка. Зубастая.

Мысль бьет меня как разряд тока.

Моя.

С каких пор она стала моей?

В этот момент, будто почувствовав мой взгляд, она поворачивает голову и смотрит прямо в мою сторону.

В полумраке атриума, сквозь толпу, мимо десятков людей. Она безошибочно находит меня в тени колонны.

Даже отсюда я вижу, как сбивается ее дыхание. Как поднимается и опускается изумрудный шелк на ее груди.

Мы смотрим друг на друга. Расстояние между нами — каких-то десять метров, но мне кажется, что я чувствую жар ее кожи на своих пальцах.

Климов возвращается с бокалами, джаз-банд начинает играть что-то медленное. Он отставляет шампанское на стол, что-то говорит Соколовой и протягивает ей руку.

Она отрывает от меня взгляд, вздрагивает, но послушно уходит с ним в центр зала.

Я замираю, превращаясь в камень.

Она позволяет ему притянуть себя вплотную. И его ладонь уверенно ложится на ее обнаженную поясницу.

Именно, сука, туда, куда я только что смотрел.

Мои мышцы сводит от концентрированной, удушающей злости.

Они медленно двигаются в танце, но я вижу, как напряжена ее спина. Как она деревенеет в его руках.

И когда они поворачиваются, ее глаза снова против воли находят меня у колонны.

Она смотрит так, словно ее пытают на моих глазах, и я знаю, что заставляю ее это чувствовать.

Когда музыка заканчивается, я резко разворачиваюсь и ухожу во мрак бокового коридора, чтобы не сорваться и не выпотрошить ее парня у всех на виду.

План летит к чертям собачьим. Я должен был хладнокровно сломать репутацию этой девочки, использовать ее страхи и размазать ее отца.

Но сейчас я понимаю только одно и это открытие мне не нравится.

Глава 9. Саша

Я пью шампанское слишком быстро. Пузырьки обжигают горло, но не помогают избавиться от ощущения, что на моей голой спине выжгли клеймо.

Тот парень здесь.

Я чувствую его взгляд кожей.

Тяжелый, темный, немигающий.

Он стоит в тени колонны у входа в VIP-зону, сливаясь с полумраком панорамного атриума.

Деканат вывел сегодня всю охрану для контроля, но я физически ощущаю только его.

Я чувствую, как он наблюдает за каждым моим движением.

— Саш, ты меня вообще слушаешь? — голос Димы пробивается сквозь шум живого джаз-банда, как радиопомехи.

— Да, — вру я, заставляя себя перевести взгляд на своего парня. — Ты говорил про инвестиции отца Артема.

Дима самодовольно кивает, поправляя галстук-бабочку.

— Именно. Отец говорит, если мы пожмем руки по новому кампусу сегодня, то летом летим на Мальдивы. Как тебе?

— Здорово, — выдавливаю я дежурную улыбку, но мои пальцы так сильно сжимают тонкую ножку бокала, что я боюсь ее сломать.

— Эй, подруга, — ко мне подлетает Катя.

В красном платье она похожа на пожарную тревогу. В одной руке у нее бокал, в другой — телефон.

— Димка, украду ее на минуту? Девичьи секреты.

Дима снисходительно пожимает плечами и отходит к фуршетной линии, где собрались отцы-спонсоры.

Катя тут же хватает меня под локоть и тащит к высокому коктейльному столику подальше от центра зала.

— Ты его видела? — шепчет она, блестя глазами.

— Кого? — я напрягаюсь, готовясь к тому, что она заметила, как я пять минут назад жестко отшила сына ректора.

— Охранника нашего нового. Вон там, у лестницы.

Мое сердце пропускает удар, я не поворачиваю голову, но знаю точно, где он стоит.

— И что? — стараюсь, чтобы голос звучал равнодушно.

— Что значит «и что»? — Катя фыркает. — Саш, он же просто ходячий тестостерон. Ты видела, как на нем форма сидит? А взгляд какой… Как у серийного маньяка, который точно знает, что с тобой сделает. Половина девчонок с нашего потока уже пьют наперегонки, чтобы решиться подойти.

— Мне как-то плевать на охрану, Кать. У меня есть Дима.

Подруга выразительно закатывает глаза.

— Дима — это стабильно и скучно. А этот… — она понижает голос. — Этот опасный, я с ним сегодня днем на парковке пересеклась. Он так на меня посмотрел, что я забыла, в какую машину сажусь. Правда, он по мне только мазнул взглядом, а вот на тебя…

Я замираю.

— Что — на меня?

— Он с тебя глаз не сводит, Соколова. С того момента, как ты появилась, я минут пятнадцать за ним наблюдала. Он ни на кого больше в этом зале не смотрит. Только на твою голую спину.

Мои щеки вспыхивают, я делаю большой глоток шампанского, надеясь, что прохладная жидкость потушит этот неуместный пожар внутри.

— Тебе кажется, он просто следит за порядком.

— Ну да, ну да, — хмыкает Катя. — Порядок у нас теперь сосредоточен исключительно в районе твоей поясницы. Ой, я побегу, а то твой инвестор идет.

Дима возвращается, сияя идеальной улыбкой. Джаз-банд начинает играть что-то медленное, тягучее, спонсоры и преподаватели отходят к бару, освобождая центр атриума.

— Потанцуем? — Дима протягивает мне руку.

Я должна отказаться, должна сказать, что устала, что натерла ногу, и уехать домой. Но вместо этого я кладу ладонь в его руку и позволяю увести себя в центр зала.

Я хочу доказать себе, что Дима мой выбор, я же контролирую свою жизнь. И какой-то отморозок из гаражей, который пьет мой кофе и доводит меня до дрожи на парковке, не имеет надо мной никакой власти.

Дима обнимает меня за талию, прижимая к себе, но когда мы медленно поворачиваемся в танце, мой взгляд против воли снова находит тень у колонны.

Он не смотрит на толпу. Он смотрит на то место, где теплая ладонь Димы лежит на моей голой спине.

Я вижу, как сжимаются челюсти незнакомца, даже как каменеют плечи под черной тканью униформы. От него исходит такая темная, концентрированная ярость, что мне становится тяжело дышать.

Дима что-то шепчет мне на ухо, дежурно целует в висок.

А я смотрю в эти пронзительные зеленые глаза через весь зал. Он не моргает, он будто клеймит своим взглядом, обещая расправу.

Когда музыка заканчивается, этот охранник из гаражей разворачивается и молча уходит во мрак коридора, растворяясь в тенях.

А я остаюсь в объятиях Димы, чувствуя себя так, словно меня только что раздели при всех.

Глава 10. Саша

Темно-изумрудное шелковое платье брошено на спинку кресла. Оно похоже на сброшенную змеиную кожу.

Я сижу на краю разобранной постели, обхватив плечи руками, и смотрю на эту ткань уже минут десять.

Даже не знаю сколько прошло часов с того момента, как я вернулась с приема.

Я приняла горячий душ, попыталась сесть за курсовую, но мой мозг отказывается работать. Внутри всё еще гудит тяжелый бас джаз-банда, а на пояснице горит фантомный след.

И это не след от руки Димы.

Я закрываю глаза и снова оказываюсь там, в полумраке атриума. Я снова вижу его в тени колонны.

Охранник. Отморозок из гаражей.

Я даже не знаю его имени, но его пронзительные зеленые глаза преследуют меня, въедаются под кожу, как вирус.

Какого черта со мной происходит?

Я должна бояться его, он грубый, агрессивный, он вторгся в мое личное пространство и угрожал мне на парковке.

Но когда вчера Дима прижимал меня к себе в танце, единственное, что я чувствовала — это жгучий взгляд, который будто оставлял на моей коже след.

Как тогда его пальцы, испачканные мазутом.

Я с силой тру лицо ладонями, пугаясь собственных мыслей.

В дверь коротко, требовательно стучат.

Два удара — пауза — один. Фирменный стук.

— Да, пап.

Дверь открывается, на пороге появляется мой отец, майор Соколов.

Как всегда, безупречный, на нем идеально выглаженная светло-голубая рубашка, темные брюки, ни одной лишней складки. От него пахнет свежим парфюмом, крепким кофе и абсолютной уверенностью в том, что этот мир принадлежит ему.

— Не спишь, принцесса? — он обводит комнату цепким, профессиональным взглядом.

Замечает разбросанные конспекты и останавливается на шелковом платье.

— Как прошел прием?

— Хорошо, — ровным тоном отвечаю я. — Скучно, Дима обсуждал с инвесторами новый кампус.

Отец проходит в комнату и садится в кресло напротив, закинув ногу на ногу.

— Дима молодец, хваткий парень. Его отец умеет делать деньги, а Дима умеет их сохранять. Это надежный вариант.

Меня царапает слово «вариант», но я молчу. Папа всегда так говорит, в его системе координат люди делятся на ресурсы, угрозы и тех, кого нужно защищать.

Я конечно в третьей категории.

— Вы сегодня идете к Артему на вечеринку? — спрашивает он, переводя взгляд на меня.

— Да. Дима заедет за мной в восемь.

— Хорошо. — Отец кивает, но его глаза сужаются.

Он всегда считывает меня на раз-два.

— Ты какая-то бледная сегодня, Саш. Уверена, что хочешь ехать в эту шумную толпу?

— Всё нормально, пап, просто не выспалась.