Похождения Склифосовского, или Апофеоз абсурда. Книга 5. Эликсир бессмертия

Александр Макарьев

Похождения Склифосовского, или Апофеоз абсурда. Книга 5. Эликсир бессмертия

Александр Макарьев

ПОХОЖДЕНИЯ СКЛИФОСОВСКОГО, ИЛИ АПОФЕОЗ АБСУРДА

КНИГА 5

ЭЛИКСИР БЕССМЕРТИЯ

Макарьев А.

Похождения Склифосовского, или Апофеоз абсурда. Книга 5. Эликсир бессмертия / Александр Макарьев. — 2026.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена, сохранена в поисковой системе или передана в любой форме или любыми средствами без предварительного письменного разрешения автора.

© Александр Макарьев, 2026

Глава 1. Запуск новой валюты

Прошли спокойные три месяца. Склифосовский себя никак не проявлял, и о нём никто особенно не вспоминал. Все занимались своими домашними делами. Одесский Привоз стремительно менялся и постепенно стал напоминать сетевой супермаркет. Трамвай по-прежнему работал исправно и возил своих пассажиров в сторону Большого Фонтана. Элла вернулась в университетскую энтомологическую лабораторию и села за диссертацию на тему «О возможности выращивания искусственного гибрида стрекозы и бабочки». Стэлла уехала в Бухарест и снова взялась за экскурсии. Аркаша скучал по своему онлайн-мушиному тотализатору и продолжал тайно вздыхать по Элле. Моисей Львович Бирштейн заблаговременно собирал справки для пенсионного фонда. Проезжая как-то на трамвае мимо своего старого склада на Молдаванке, он решил зайти туда и посмотреть, всё ли там в порядке, а заодно смазать замки на воротах. Не спеша подойдя к складу, он внимательно осмотрел замок, вытащил из портфеля маслёнку, залил внутрь пару капель машинного масла и вставил ключ. Замок открылся легко, ворота скрипнули, и Бирштейн зашёл внутрь. В полумраке склада он увидел длинный верстак, на котором сектором стояли четыре больших монитора. В центре этого сектора располагалось хорошо знакомое ему кресло, на котором восседал Склифосовский собственной персоной. Однако его прежний облик Вождя во френче исчез без следа. Теперь Склифосовский выглядел как кроткий Мессия в сияющем белом хитоне. Его длинные волосы мягко спадали на плечи, а аккуратная бородка обрамляла лик с безупречными, мягкими чертами. Не здороваясь, Склифосовский кротко развёл ладони и жестом подозвал Бирштейна к монитору. Его голос, избавившись от сталинской хрипоты, зазвучал как чистейший серебряный колокол:

— Мойша, что ты там видишь? Моисей Львович подошёл ближе, поставил портфель на пыльный пол и вытер руки платком. В воздухе склада стоял стойкий, осязаемый запах старой мешковины. Он посмотрел на экран, куда указывала длань Профессора.

— Ну что, ты видишь эту суету, любезный друг мой? — тихо, завораживающе спросил Шеф. — Миллиарды нулей бегают по проводам, изображая из себя золото. Пора показать им, что золото — это просто металл, а цифра — всего лишь электрический импульс. — Я вижу, Шеф, что этот мир окончательно сошёл с ума, — ответил Бирштейн, тщательно протирая очки и обдавая пространство привычным луковым духом.

— Эти молодые люди в узких штанах называют это «криптовесной». Они свято верят в то, что код в компьютере накормит их детей. Склифосовский брезгливо сморщил нос, и эта гримаса странно контрастировала с его святым обликом. Пальцы его начали быстро, почти невидимо для глаза выстукивать дробь по клавиатуре. На центральном мониторе замигали графики: зелёные и красные кривые бились в конвульсиях, как пульс тифозного больного.

— Весна — это ты хорошо сказал. Весна, Мойша, — это когда акация расцветает на Французском бульваре, — прошептал Мессия, не отрываясь от экрана.

— А это что? Они создали систему, в которой «ничего» стоит «миллиард». Но у «ничего» есть один недостаток — оно не имеет плоти. Оно не болит, когда его бьют, и не греет, когда холодно. Доллар Соединённых Штатов и эти пустые коды слишком долго являлись фальшивыми богами для нашей несчастной паствы. Банкиры с Уолл-стрит превратили мир в вертеп разбойников и долговых рабов. Эта финансовая тирания ФРС должна быть стёрта. Склифосовский вывел на экран изображение маленькой золотистой капсулы. Она вращалась в 3D-проекции, мерцая мягким, почти органическим светом.

— Смотри внимательно, Моисей Львович. Сейчас я ввожу в их протоколы «Вирус Реальности». Обрати внимание — я не взламываю их кошельки, как некоторые, — я меняю саму суть. Он нажал клавишу Enter с таким хрустом, будто ломал хребет невидимому врагу. В ту же секунду на трёх других мониторах начался ад. Котировки биткоина и эфириума, ещё секунду назад стабильно набиравшие высоту, вдруг замерли и круто покатились вниз. Цифры на экранах сменялись так быстро, что превратились в сплошное белое полотно.

— Что вы делаете? — прошептал Бирштейн, чувствуя, как холодный пот пополз по спине. — Там же триллионы...

— Я обнуляю их галлюцинации, — отрезал Склифосовский. — Я запустил алгоритм, который доказывает системе, что за этими цифрами нет ни одного атома золота, ни одного вздоха живого существа. Рынок пуст, Мойша. Пуст, как голова вашего племянника Аркаши, когда он смотрит на Эллу. По всему миру в этот момент остановились транзакции. Банковские терминалы от Лондона до Гонконга выплюнули надпись: «Error: No Substance Found». Федеральная Резервная Система США в один миг оказалась лицом к лицу с колоссальной информационной чёрной дырой.

— А теперь, — Склифосовский повернул свой лик к Бирштейну, и его глаза блеснули восторгом, — настал торжественный момент, любезный друг мой. Мы выпускаем на свободу ASSURDO. На экранах, поверх руин старого финансового мира, всплыла одна-единственная строка: «ASSURDO (ASRD): Резерв — Живой Панцирь. Эмиссия — 10 капсул в сутки. Цена — 1 месяц Жизни». — Я зарегистрировал эту валюту на всех биржах одновременно, — продолжал Профессор. — Теперь, если кто-то хочет жить дольше, чем ему отмерила природа, он должен купить мою капсулу. И платить он будет не фантиками ФРС, а реальными активами — портами, заводами, железными дорогами. Мы будем менять их электрические импульсы на право дышать лишний месяц. Это истинное прощение долговых грехов, возлюбленный сын мой.

Бирштейн посмотрел на Склифосовского. Тот сидел в полумраке склада, освещённый мертвенно-голубым светом мониторов, и в этот миг действительно был похож на грозного бога, который только что сотворил мир из мусора и назначил за него непомерную цену.

— И сколько же стоит одна такая... таблетка? — осторожно спросил Моисей Львович.

— 8 888 888 долларов, — отчеканил Склифосовский. — Число бесконечности, Мойша. Потому что за бесконечность люди отдадут всё, даже то, чего у них нет. Склифосовский захлопнул крышку главного ноутбука, и в складе воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим писком маслёнки, которую Бирштейн всё ещё сжимал во влажной от пота руке.

— Собирай коллектив, Моисей Львович, — Склифосовский медленно поднялся с кресла, и его сияющая белая тень накрыла всю стену склада. — Мы переносим столицу ASSURDO в Тбилиси. Там заждался нас дворец, в котором слишком много пустующих залов.

Бирштейн тяжело вздохнул. Ему стало ясно, что пенсионный фонд может немного подождать. Наступала эра, в которой справки о стаже не имеют никакого значения. Значение имеет только золотая капсула и личное распоряжение существа, которое только что приватизировало само Время. Это был первый в истории «Золотой стандарт времени». Когда биткоин рухнул до нуля, за ним потянулись и обычные валюты. Доллар задрожал, потому что был обеспечен лишь авианосцами, а на авианосцах внезапно испортились туалеты. Мир медленно, но верно проваливался в финансовую чёрную дыру.

— Я полагаю, вы меня понимаете, Моисей Львович, — объяснял Склифосовский Бирштейну.

— Если у человека есть миллиард цифр ФРС, но через неделю он умрёт от старости, для него его миллиард стоит меньше, чем эта крошка сахара. Я создал валюту, которую нельзя украсть, нельзя подделать и, что самое главное, нельзя не хотеть. Итак, любезный друг мой, готовимся к переезду в Тбилиси.

Глава 2. Тбилиси 2026

Решить вопрос аренды бывшего Президентского дворца под патронатом Склифосовского поручили Давиду. К 9:00 он был уже на площади Независимости, перед старинным зданием Горсовета. Давид поднялся на второй этаж и сразу оказался перед внушительными резными дверями. На табличке значилась надпись: «Председатель городского совета» и известная всему городу фамилия. Давид зашёл в приёмную и подошёл к строгой секретарше. Та записала на листочке: «Гварамия Давид Георгиевич, народный депутат Верховной Рады Украины», и тему беседы — «Аренда Президентского дворца». Секретарша нажала кнопку, и перед Давидом немедленно появился молодой человек с внешностью голливудского актёра. Он переспросил вопрос, с которым Давид пришёл, продиктовал текст обращения и исчез за председательскими дверями. Минут через десять дверь отворилась, и Давида торжественно пригласили в кабинет. Там за длинным приставным столом уже сидело человек пять важных чиновников. Председатель — плотный мужчина с лицом, на котором вековая грузинская печаль боролась с азартом игрока в нарды, — жестом предложил Давиду сесть. На столе перед чиновниками не было ни одного компьютера, только стопки пожелтевших папок и огромная хрустальная пепельница, полная окурков.

— Давид Георгиевич, дорогой, — начал Председатель, — не скрою, для нас это большая неожиданность. Вы просите сдать в аренду Дворец на Авлабаре. Здание красивое, стеклянное, птицы об него бьются каждую весну. Но содержание! Вы знаете, сколько там стоит отопление в январе? Бюджет города плачет, когда приходит квитанция за свет в этом куполе. И он указал на седого старика в нарукавниках, похожего на бухгалтера из дореволюционной аптеки. Остальные чиновники синхронно вздохнули, будто репетировали партию в хоре.

— Триста тысяч лари в месяц только за одну охрану периметра, — прошамкал старик. И крыша течёт в восточном крыле. Там тазик стоит медный, но и он уже не справляется.

Давид выждал театральную паузу. Он помнил наставление Шефа: «Говори с ними о вечности, но плати за вывоз мусора».

— Господа, — Давид открыл свою кожаную папку с гербом. — Моя организация, фонд «ASSURDO», не ищет выгоды. Мы — меценаты мирового хаоса... то есть, я хотел сказать, мирового порядка. Мы берём на себя все расходы: отопление, освещение, ремонт крыши и даже уход за газонной травой, которая там давно превратилась в гербарий. В кабинете повисла тяжёлая тишина. Председатель медленно прикурил новую сигару.

— А в чём же всё-таки ваш интерес, генацвале? — прищурился он. — Грузия — страна гостеприимная, но бесплатный сыр у нас бывает только в мышеловках. Что ваш фонд там будет делать? Офис? Казино?

Давид слегка наклонился вперёд, и его голос приобрёл вкрадчивость:

— Мы откроем там «Музей Ненужных Вещей нашей планеты». Это будет культурный центр мирового масштаба и центр общественно-политической мысли. Мы привезём туда экспонаты, за которыми будут стоять очереди из парижан и лондонцев. И самое главное — мы обеспечим городу приток новой валюты. И он аккуратно положил на стол перед Председателем одну-единственную позолоченную капсулу. Она блеснула в утреннем свете, ворвавшемся сквозь высокие окна.

— Это залог за первый месяц, — прошептал Давид. — Её сегодняшняя рыночная стоимость покрывает годовой бюджет вашего департамента благоустройства и продолжает ежедневно расти. Вам ещё останется на новый фонтан перед Оперой. Чиновники по очереди потянулись к капсуле. Старик в нарукавниках даже вытащил лупу.

— Ну что же, — пробормотал Председатель, не сводя глаз с золотого сияния. — Если вы почините канализацию в левом крыле дворца и не будете мешать туристам фотографировать фасад, я думаю, мы договоримся. Он нажал кнопку на селекторе:

— Лали! Неси, дорогая, коньяк. У нас тут серьёзные люди из Одессы решают вопрос о судьбе Авлабарского холма.

Через минуту на столе появились маленькие рюмки и тарелка с нарезанным лимоном, посыпанным сахаром. Вопрос аренды перешёл в стадию подписания. Давид передал СМС Склифосовскому: «Дворец наш». Сообщение улетело в эфир, и где-то на Молдаванке, в полумраке старого склада, экран ноутбука Склифосовского осветил его торжествующий, кроткий оскал. Уже через два часа после того, как Давид покинул здание Горсовета, Авлабар пришёл в движение. Тбилиси ещё не знал, что его главная достопримечательность сменила владельца, но старожилы на площади Элиа уже тревожно поглядывали вверх — над стеклянным куполом дворца внезапно закружила стая ворон, напуганная странным низкочастотным гулом.

Первым прибыл Юра Матешвили. Он приехал на старом дребезжащем грузовике, кузов которого был доверху забит ящиками с надписями: «Хрупкое. История». Он открыл изрядно заржавевшие ворота хозяйственного двора и начал методично выгружать свои сокровища: сломанные граммофоны, печатные машинки без литер, коллекцию дырявых зонтиков и медный самовар, в котором некогда кипятили воду для самого Лаврентия Павловича Берии.

— Это не мусор, — ворчал Юра, вытирая пот со лба засаленной кепкой. — Это фундамент новой реальности. Каждая из этих вещей больше не нужна человеку, а значит, она свободна и принадлежит вечности.

Серож и Гоги выдвинулись на Авлабар прямо из своих старых двориков. Серож, не выпуская из рук потёртый футляр со своей знаменитой трубой, поймал у Сухого моста потрепанную «Волгу» ГАЗ-24. Он дал водителю несколько мятых купюр и попросил гнать до Авлабарского дворца дворами, без светофоров. Гоги же, надев рабочий халат, упаковал в багажник и на заднее сиденье три огромных потрепанных чемодана. Они были доверху набиты мотками медной проволоки, раритетными вакуумными лампами и самодельными датчиками. По мере того как микроавтобус подпрыгивал на вековой авлабарской брусчатке, приборы внутри чемоданов начинали периодически пищать на ультразвуковых частотах, заставляя случайных прохожих и набожных старух у храма Самеба испуганно креститься. Эмиль и Джованни, всё это время тихо жившие в самом центре города, в старинном итальянском дворике прямо за зданием Горсовета, выдвинулись на Авлабар пешком, наотрез отказавшись от любого транспорта ради конфиденциальности. Они не спеша шли через площадь Свободы, согнувшись под тяжестью кожаных саквояжей. В их багаже плотными стопками лежали пачки пожелтевших европейских газет, каталоги парижских антикварных лавок и подробнейшие, уникальные чертежи французских канализаций прошлого века.

Через неделю Дворец перестал выглядеть как бывшая резиденция Президента. Гоги протянул провода прямо по хрустальным люстрам, соединив купол с подвалом, где уже вовсю гудели квантовые серверы. Юра расставлял экспонаты. В главном зале, там, где раньше стояли трибуны для пресс-конференций, теперь возвышалась гора из старых кнехтов и ржавых велосипедных колёс.

— Музей открыт, — констатировал Юра, вешая на входную дверь табличку: «Вход только для тех, кто готов расстаться с прошлым».

Моисей Львович прибыл последним. Он зашёл в холл дворца медленно, опираясь на антикварную трость с серебряным набалдашником. Окинув взглядом внутренности этого грандиозного сооружения, он удовлетворённо хмыкнул, представляя, как Склифосовский воцарится здесь под маской вселенского Пастыря.

— Ну что, Давид Георгиевич, — Бирштейн посмотрел на своего бывшего директора, который всё ещё сжимал в руках папку с договором аренды. — Поздравляю. Мы сняли квартиру для Бога.

Глава 3. Торжественное открытие

Склифосовский въезжал из аэропорта Лочини в город в открытом немецком ретроавтомобиле времён Второй мировой войны. Он отстранённо смотрел по сторонам. Тбилиси проносился перед ним, как старая киноплёнка, на которую наложили современную городскую инфраструктуру. Вот Кахетинская трасса, когда-то грязная и разбитая, теперь покрытая идеальным асфальтом, залитая неоном заправок и торговых центров. Вот мост Бараташвили. Он видел, как на месте старых духанов выросли стеклянные башни. Всюду свет и реклама мировых брендов. Он попытался оживить в себе старые эмоции, но ничего не получалось. «В конце концов, разве не жив во мне дух Авлабара, или я только иллюзия Мессии? Абсурд уже здесь, — подумал он. — Но он просто ещё не осознан нами». В это самое время гости уже собрались в главном зале для торжественной встречи. Зал тонул в глубоких синих сумерках. Огромные окна президентского дворца, выходящие на Мтацминду, ещё удерживали отсветы заката. На длинном столе из карельской берёзы, рядом со столовыми приборами, стояли именные таблички, вырезанные из воронёной стали. Машина плавно затормозила у парадного входа. Склифосовский выбрался из салона. Воздух Тбилиси, смешанный с запахом выхлопных газов и цветущей акации, ударил в лицо. Он замер на мгновение, вдыхая этот коктейль из воспоминаний и реальности. В ста метрах от главного входа стояло оцепление охраны, за ним — представители прессы. Он, ни на кого не глядя, вошёл во дворец в своём сияющем белом хитоне. Серож, стоявший у дверей, вытянулся в струнку, как в старые добрые времена, но вместо приветствия просто благоговейно подмигнул Профессору. В сопровождении Серожа Склифосовский прошествовал в банкетный зал. Перед дверями стоял Аркаша, держа на вытянутых руках ослепительно белый торт, украшенный только одной деталью — маленькой золотой капсулой, на которой глубоким тиснением блистала надпись «ASSURDO». Аркаша сделал шаг вперёд. — С возвращением, Профессор, — сказал он, протягивая торт, белый, как лебединое перо. Профессор едва заметно кивнул, вытащил капсулу из торта и сунул её в рот, принимая паёк вечности. Гости громко зааплодировали. — Прошу вас, господа, рассаживайтесь без церемоний, — Склифосовский сделал общий приветственный жест, и все заняли места согласно табличкам. В торце стола стояла точная копия знаменитого кресла Склифосовского. На противоположном конце, как королева бала, сидела Элла. Она была в строгом темно-синем платье, подчёркивавшем её статус. Её спокойное, непроницаемое лицо казалось вырезанным из итальянского мрамора. По правую руку от неё сидел Аркаша, глядя восторженными глазами на свою королеву. Когда гости расселись, зал наполнился гулом голосов и звоном дорогого хрусталя. Это был пир эпохи великого распада старого мира. На столе, покрытом скатертью из тончайшего бельгийского льна, не было свободного места. Но вместо привычных блюд здесь царила эклектика, доведённая до абсурда. Рядом с традиционным кахетинским шоти, ещё дышащим жаром печи (торни), лежали устрицы на ледяной крошке, доставленные утренним рейсом из Аркашона. Чёрная икра в тяжёлых серебряных чашах соседствовала с солёными огурцами с Авлабарского базара. Тарелки из лиможского фарфора с едва заметной золотой каймой были такими тонкими, что казались прозрачными. Рядом лежали тяжёлые серебряные приборы. Официанты в белых перчатках разливали «Château Margaux» 1982 года, аромат которого смешивался с запахом кинзы и джонджоли. Люстры из богемского хрусталя под потолком были притушены. Стол освещали сотни длинных свечей в старинных канделябрах. Воск медленно стекал на воронёную сталь именных табличек, застывая на именах «апостолов» новой финансовой эры белыми слезами. Склифосовский сидел во главе стола в своём мессианском одеянии, почти не касаясь еды. Он внимательно наблюдал за лицами своих помощников, стараясь уловить мельчайшие изменения. Когда первая жажда и голод были утолены, Склифосовский подал знак. В дальнем конце зала, скрытые в тени колонн, музыканты заиграли тягучую пастораль, где скрипка спорила с клавесином. Мэтр провозгласил первый танец. Первым на паркет вышел Джованни, церемонно пригласив Викторию. Его движения были подчёркнуто артистичными, почти гротескными. Он вёл её по залу, словно манекен, а Виктория, сохраняя каменное лицо, двигалась с точностью метронома. Вскоре к ним присоединились и остальные. Аркаша танцевал с Эллой так, словно охранял сокровище. Его рука на её талии была напряжена, как пружина. Элла же плыла по паркету, глядя поверх голов; в её глазах отражалось пламя свечей, и в этом отражении не было ни тепла, ни радости. Гоги танцевал грузно, по-стариковски, но с отчаянным достоинством, пока Стэлла кружилась вокруг него огненным вихрем — её яркое сине-фиолетовое платье расцветало на фоне серых дворцовых стен. Запахи в зале смешались в дурманящий коктейль: дорогой парфюм Chanel, аромат жареной баранины, запах стеариновых свечей и тонкий, едва уловимый технический запах озона, исходивший от квантовой аппаратуры из подвалов дворца. Начищенный паркет отражал танцующих, превращая их в длинные, ломаные тени. Казалось, что танцуют не люди, а механизмы, заведённые высшей волей Склифосовского. Сам Профессор удовлетворённо наблюдал за этим зрелищем. — Ну как тебе банкет, Серож? — тихо спросил он, не оборачиваясь. — Соответствует важности момента? Серож, жевавший кусок осетрины, вытер губы салфеткой: — Красиво идут, Профессор. Как на параде перед концом света. Склифосовский криво улыбнулся. Торжественное открытие состоялось. Оркестр играл азартно. Гости заметно оживились. Серож порывался опробовать свою трубу и обнаружил, что акустика в стеклянном куполе идеальна для сольного исполнения. Его первая композиция — «Поэма абсурда в миноре» — заставила замолчать всех. После того как последняя нота трубы Серожа — надрывная и колючая — растаяла под стеклянным куполом, в зале воцарилась мёртвая тишина. Музыканты в тени колонн замерли. Склифосовский медленно поднял бокал с «Château Margaux», и этот жест послужил сигналом. Танцы прекратились. Гости вернулись к столу, и их тени на паркете вновь превратились в людей. Профессор слегка постучал серебряным ножом по краю хрустального бокала. Звук был чистым, холодным и резонирующим. — Господа, — произнёс Мессия, и его голос, усиленный купольной акустикой, заполнил каждый уголок дворца. — Наконец я понял высший смысл своего появления в этом мире. Я пришёл сюда под патронатом вечности, чтобы дать людям новую жизнь. Дополнительную жизнь. Настало время наполнить наши бокалы смыслом. В этом зале нет случайных людей. И нет случайных тостов. Каждый из вас — это камертон, по которому будет настраиваться новая жизнь в закреплённых за вами регионах. Пришло время выполнить наше главное обещание — мы принесём Рай в Грузию. Он строго посмотрел на Бирштейна. — Первый тост я предлагаю выпить за Старую Европу. Мойша, вы едете в Брюссель. Ваш регион — колыбель правил. Ваша задача — возвести эти правила в абсолют. Сделайте бюрократию настолько совершенной, чтобы она начала отрицать саму жизнь. Пусть каждый европеец тратит полжизни на получение разрешения на любое действие. Когда порядок становится невыносимым, он превращается в высшую форму абсурда, полностью обнуляя старые устои. За ваш будущий неизбежный триумф, Мойша! Приглашаю всех присоединиться! Бирштейн чопорно поднялся, чуть поклонился, едва пригубил вино и удовлетворённо кивнул. — Теперь вы, Аркаша, — Склифосовский перевёл взгляд на правую руку Эллы, поверх которой покоилась кисть Аркаши. — Вы любите порядок не меньше Мойши, но ваш Китай — совсем другая материя. Там контроль уже тотален. Ваша задача — сделать его одушевлённым. Пусть алгоритмы ИИ начнут чувствовать «обиду» на граждан. Пусть система распознавания лиц штрафует их за недостаточно глубокий поклон перед камерой. Когда контроль станет капризным, как живое существо, великая азиатская империя рухнет под тяжестью собственного страха, открывая дорогу ASSURDO. За вашу преданность делу и Королеве, возлюбленные чада мои! Аркаша встал, на мгновение встретился глазами с Эллой и осушил бокал до дна. Склифосовский медленно повернул голову к Джованни и Эмилю: — Творцы! Ваша сцена — весь мир, но начните с Рима, Милана и Парижа. Ваш тост — за Искусство, которое удушает. Культивируйте пустоту. Да будут картины невидимыми, а музыка состоит из одних лишь пауз и ультразвука, вызывающего у восторженных слушателей тошноту и головную боль. Когда человечество разучится отличать шедевр от мусора, оно потеряет душу. А телом, лишённым долларовых оков, управлять гораздо проще. Пьём за тишину, которая оглушает! — Серож, — Профессор чуть прищурился, и его нимб на мгновение заиграл холодными искрами. — Ближний Восток. Там строится Рай в пустыне. Мой тост — за опреснители. За те тонкие нити, на которых держатся их небоскрёбы. Пусть они строят их ещё выше, ещё безумнее. Но пусть знают, что золото нельзя пить, а доллары нельзя есть. Один сбой в системе — и песок вернёт себе всё, что у него забирали. За вашу бдительность у крана жизни! Последним Склифосовский посмотрел на Викторию и Стэллу: — И наконец, Штаты с их пошатнувшимся долларом. Виктория, ваш тост — за Веру. Не в Бога, нет! В ASSURDO! Сделайте бумажную реальность Вашингтона настолько зыбкой, чтобы люди поверили, что доллар — это просто галлюцинация, а наши капсулы — истинная энергия солнца. Когда долговой пузырь ФРС станет размером с планету, мы просто позволим ему лопнуть в нужный момент. Профессор обвёл всепрощающим взглядом гостей, и его светлые одежды ослепительно полыхнули в лучах свечей. — Вы — мой оркестр. Вы разъезжаетесь по всему миру, чтобы играть партитуру ASSURDO, каждый на своём инструменте. Помните, любезные друзья мои, мы не разрушаем мир. Мы доводим его звучание до логического совершенства — до самоликвидации старой финансовой системы. Он поднял бокал в сторону Эллы: — Наша Королева бала! Салютуем ей как равноправному полюсу власти! За наш новый проект! За мировое господство ASSURDO! А теперь, господа... Склифосовский тяжело сел в кресло, и в этом движении почувствовалась усталость хирурга после сложнейшей многочасовой операции. Он кротко вздохнул: — Доедайте свою осетрину, господа. В ваших регионах, возможно, скоро будет не до деликатесов. Выводы делать будем позже. На сегодня все свободны.