Полная версия
ПОД НЕБОМ ТЕНГРИ
3. Общее братство людей. Заметьте: первая строка говорит не о «тюрках», а обо всех сынах человеческих. Лишь во второй строке каган переходит к делам своего государства:
«Над сынами человеческими воссели мои предки Бумын и Истеми... Они держали и устраивали народ по закону Тёрё...»
Власть дается правителю не для того, чтобы пить вино и угнетать подданных, а для того, чтобы держать Закон (Тёрё) над людьми.
4. Почему рушатся державы: горькая правда Тоньюкука
Рядом со стелами братьев стоит памятник третьему великому человеку той эпохи — седому мудрецу и советнику Тоньюкуку (урочище Баин-Цокто). Тоньюкук прожил долгую, суровую жизнь. Он видел рождение империи, ее позорное рабство и ее воскрешение.
На своем камне старый советник не льстит ни царям, ни народу. Он с беспощадной честностью объясняет, почему за полвека до этого рухнул Первый каганат:
«Тюркский народ погубил созданную им державу. Народ, имевший кагана, остался без вождя... А почему? Сыновья не слушали отцов, младшие братья восстали против старших. Знать прельстилась китайским шелком, сладкими речами и чужими обычаями. Тюркские мужи стали рабами, а чистые девы — рабынями...
И Небо сказало: "Я дало тебе державу — ты сам бросил ее! Я дало тебе кагана — ты предал его! Тюркский народ, погибай!"»
Это потрясающая политическая философия.
Империя погибла не от мечей врагов. Она сгнила изнутри. Причина рабства — не слабость оружия, а потеря совести и достоинства. Люди захотели легкой сытости, позабыли свой обычай, продали свободу за шелк и вино — и Небо просто отняло у них силу.
Но когда народ, хлебнув полувекового унижения, опомнился — в степи поднялось восстание. И тогда, пишет Тоньюкук, Небо снова сжалилось:
«Да не погибнет тюркский народ! Да станет он народом снова!»
В этих строках — железный закон: судьба народа зависит не от слепого рока, а от того, держит ли он правду.
5. Защитная триада: Небо, Мать Умай и Родная Земля
В самый отчаянный момент войны, когда войско каганата зимой шло сквозь ледяные ущелья Алтая по пояс в снегу, сбивая ноги коней о камни, Тоньюкук высекает молитву, которая спасла их от гибели:
Teŋri, Umay, Ïduq Yêr-Sub basa bērti erinç...
«Небо (Тенгри), Богиня Умай и Священная Земля-Вода (Ыдук Йер-Суб) — вот они даровали нам победу!»
Вот три крыла степной веры:
1. Тенгри — верховный Судия и Закон. Он видит скрытые помыслы, карает за измену и дарует победу правым.
2. Умай — богиня-мать, согревающая колыбель младенца и очаг юрты. Без женской заботы и продолжения рода любой богатырский поход бессмысленен.
3. Ыдук Йер-Суб — Священная Земля и Вода. Это реки, горы, родники и перевалы родного края. Степняк верил: пока ты любишь и защищаешь свою землю, горы и реки воюют на твоей стороне. Предашь родную землю — и сама вода отравит тебя.
Слово Ыдук (Ïduq) происходит от древнего корня, означающего «отпущенный на волю, посвященный высшему». Священная природа — это не склад бревен и не пастбище для грабежа. К ней подходят с чистыми руками.
6. Крик с берегов Енисея: «Тоймадым!»
Орхонские стелы говорили о судьбах империй и битвах каганов. Но в верховьях Енисея — в Саянах, Хакасии и Туве — исследователи нашли сотни других рунических камней. Это надгробия простых степных воинов, охотников и старейшин.
И в них звучит совсем другой голос — пронзительный, глубоко человеческий.
В этих эпитафиях умерший говорит от первого лица, прощаясь со всем, что любил. И почти на каждом камне повторяется одно щемящее слово: Тоймадым (Toymadïm) — «Я не насытился, я не успел надышаться!»:
«С солнцем, с луной, с моей синей землей я разлучился... С моим народом, с моим кочевьем я не успел насытиться!»
(Камень Уюк-Тарлык)
«Шестью сыновьями моими я не успел налюбоваться! Братьями моими я не успел насытиться!»
(Камень Элегест)
Вдумайтесь в это слово — «Тоймадым».
В нем нет страха перед адом, нет рабского ужаса перед чертями. В нем — безграничная, чистая любовь к земной жизни! Степняк обожал этот мир: утренний дымок юрты, вкус горячего мяса, прохладу ручья, ржание жеребенка, смех детей и свист ветра в ушах на скаку.
Смерть называлась словом Адрылмак (Adrïlmaq) — «Разлука», а об ушедшем говорили тихо и светло: Уча барды (Uča bardï) — «Улетел вольной птицей».
Жизнь прекрасна, но она коротка. И раз тебе отмерян лишь миг под солнцем — ты не имеешь права прожить его трусом или подлецом. Единственное, что побеждает смерть — это Мэнгю Ат (Meŋgü At), доброе «Вечное Имя», которое сыновья выбьют на твоем камне.
Чужие шатры и чужие боги
Камни Орхона и Енисея сохранили голос свободной Степи. В этих строках нет позы, нет фальши, нет заискивания перед богами. Человек стоит перед Небом прямо, держа руку на рукояти сабли, и говорит с вечностью на равных.
Но кочевники жили не на необитаемом острове.
Вокруг степных просторов раскинулись древние и богатые державы. Византийский Константинополь с золотыми куполами соборов, шахский Иран в шелках и благовониях, китайский Чанъань с неприступными стенами и армиями чиновников.
Что думали эти могущественные соседи, когда из глубины степей к их границам выходили конные тумены? Как чужеземные послы, дрожа от страха, входили в шатер степного владыки и сквозь дым очистительных костров пытались разгадать тайну этой непобедимой веры?
Мы переносимся в 448 год, в лагерь грозного Аттилы...
Слово 3. Глазами чужеземца
«Они почитают огонь и воду, воспевают землю, но молятся и признают за Бога единственно только Того, Кто сотворил небо и землю...» (Византийский историк Феофилакт Симокатта, ок. 630 г.)
Записки чужеземцев — греков, римлян, арабов, францисканских монахов — обладают огромной исторической ценностью. Эти люди не любили кочевников. Они боялись их туменов, ненавидели их набеги, презирали их походный быт.
Но тем поразительнее факт: когда чужеземцы начинали вглядываться в веру Степи, они замирали от изумления. Там не было золотых истуканов, не было темных пещер с человеческими жертвами. Было лишь высокое Небо, святая Земля и железное слово, за нарушение которого платили головой.
1. Простая тарелка грозного Аттилы (448 год)
Осень 448 года. Римский дипломат, ученый и ритор Приск Панийский отправился в глубь дунайских степей — в ставку легендарного Аттилы. Римляне трепетали перед этим именем, называя вождя гуннов «Бичом Божьим».
Приск ожидал увидеть кровавого тирана, утопающего в безумной роскоши. Но на торжественном пиру в деревянном дворце он стал свидетелем сцены, которая потрясла его до глубины души:
Вокруг ломились столы. Знатные гуннские полководцы и римские послы пили сладкие заморские вина из тяжелых золотых кубков и ели изысканные яства с серебряных блюд.
И только один человек за всем столом вел себя иначе.
Перед самим Аттилой стояла простая деревянная тарелка с куском вареного мяса. Пил он из простой деревянной чаши. Одежда его была чистой, но сшитой из грубого сукна и ничем не отличалась от одежды простого воина. Ни на поясе, ни на уздечке его боевого коня не было ни одной золотой бляхи, ни единого драгоценного камня.
В этой деревянной чаше грозного владыки полумира — вся философия кочевой чести.
Аттила показал послам: моя сила — не в золотых побрякушках, а в моей верности Закону. Властитель, который начинает обвешиваться золотом и пировать без меры из серебряных тазов, слабеет духом. Он становится рабом вещей. В степи правитель уважаем лишь до тех пор, пока делит со своими всадниками походный сухарь и холодную ночевку в седле.
Тогда же Приск записал предание о священном мече Аттилы: простой пастух нашел клинок, торчащий из земли, по кровавому следу поранившейся коровы, и принес его вождю. Аттила поднял клинок к небу и объявил, что само Небо вручило ему этот меч, чтобы вершить суд. Этот культ священного меча перекликается с клятвой на клинке, которую мы видели у хунну.
2. Сквозь огонь и дым: страх византийского посла (568 год)
Прошло сто двадцать лет. Центр кочевого мира сместился на восток, где поднялась новая великая держава — Тюркский каганат.
Август 568 года. Предгорья Алтая тонут в едком, горьковатом дыму.
Знатный византийский дипломат Земарх Киликиец, посланный императором Юстином II из блистательного Константинополя, в ужасе остановил своего коня. Путь в лагерь кочевников преграждали тюркские жрецы. В руках у них трещали пучки горящего горного можжевельника, воздух звенел от медных колокольчиков, а впереди, прямо на дороге, яростно полыхали два огромных костра.
Слуги посла закричали: они решили, что их ведут на сожжение. Стража кагана молча и жестко направила византийцев и вьючных мулов с золотом и шелком в узкий проход между кострами. Огонь опалял одежды, глаза слезились от дыма можжевельника.
Но никто не собирался убивать послов.
Степняки совершали обряд очищения огнем, который века спустя тюркские народы назовут Алас. В их глазах чужеземец из далекого каменного города мог нести в себе тайный яд, коварство, чуму или дурной глаз. Огонь должен был выжечь всю скрытую скверну до того, как посол переступит порог шатра великого кагана Истеми.
Когда Земарха наконец ввели в ставку, он ожидал увидеть варвара в звериных шкурах. Вместо этого он остолбенел: каган восседал на массивном золотом ложе, к которому были приделаны два колеса.
Трон на колесах! В Риме и Константинополе император был намертво привязан к каменным палатам. В степи даже трон владыки был в движении — он катился за своим народом, как солнце катится по небесному своду.
3. «Тангри-хан» на Кавказе: живое древо веры
В 681 году христианский епископ Исраел отправился с миссией на Кавказ, к прикаспийским гуннам — раннетюркскому народу, подчинявшемуся хазарам. Армянский летописец Мовсес Каганкатваци подробно записал то, что увидел священник.
Оказалось, что превыше всех сил эти люди чтили невидимого владыку, которого называли прямо и чисто: Тангри-хан.
Когда наступала засуха или падеж скота, старейшины поднимались на вершины холмов к священным деревьям — вековым исполинским дубам. Они приносили в жертву отборных коней, кропили землю и вешали шкуру коня на ветви дуба, обращаясь лицом на восток.
Зачем конь на ветвях дерева?
Для степняка дерево было живым мостом: корни уходят в темную глубину земли, ствол стоит в мире людей, а ветви тянутся в лазурь к Тенгри. Жертвуя коня у дерева, человек возвращал жизненную силу Небу и молил о дожде.
Каганкатваци с ужасом описывает и погребальный плач: при смерти знатного батыра воины на конях мчались вокруг могилы и на ходу резали себе щеки клинками. Кровь воинов стекала по лицам, падая на траву. Это не было безумием — это была клятва верности: «Ты ушел в лучший мир, но мы с тобой одной крови, и мы не забудем твоего имени».
4. Свидетельство византийца: один Творец
В начале VII века византийский историк Феофилакт Симокатта, составляя хронику походов императора Маврикия, попытался беспристрастно разобраться: во что же на самом деле верят эти неуловимые всадники, с которыми Византия то воюет, то заключает союзы?
Его вывод звучит как чеканная формула:
«Тюрки чтут огонь, в высшей степени почитают воду и воздух, воспевают землю, но поклоняются и признают за Бога единственно только Того, Кто сотворил небо и землю. Ему они приносят в жертву коней...»
Византийский богослов четко увидел разницу, которую часто путают современные критики:
Кочевники не считали реку, огонь или гору богами. Река и огонь — это священные творения природы (Ыдук Йер-Суб), которые нельзя осквернять грязью и подлостью.
А молились они — Единому Небу, давшему начало всему живому.
5. Крик в песках: «Бир Тенгри!»
В 922 году образованный арабский дипломат и секретарь посольства багдадского халифа Ахмад ибн Фадлан ехал через суровые прикаспийские степи к волжским булгарам. Он встретил кочевников-огузов — предков современных туркмен, турок и азербайджанцев.
Ибн Фадлан был правоверным мусульманином и строго смотрел на чужие обычаи. Но один эпизод врезался в его память навсегда:
«Если кого-либо из огузов постигнет несправедливость, обида или тяжкая беда, он задирает голову к небесному куполу и кричит во весь голос: "Бир Тенгри!" — что на их языке означает: "Бог Един!"»
Вдумайтесь в этот вопль одинокого человека среди песков: «Бир Тенгри!».
Никаких посредников. Никаких священников, берущих плату за молитву. Если тебя предал друг, если тебя ограбил сильный, а до хана тысяча верст — ты просто поднимаешь глаза вверх. Небо видит. Небо рассудит.
Ибн Фадлан с удивлением записал и строжайший экологический закон огузов: чужеземцу категорически запрещалось заходить в проточную реку или стирать там одежду. Степной закон карал за загрязнение речной воды как за тяжкое преступление против жизни.
6. Притча хана Мункэ о пяти пальцах
Прошло еще триста лет. В мае 1254 года францисканский монах Гильом де Рубрук прибыл в Каракорум — столицу Монгольской империи, простиравшейся от Польши до Кореи. Монах жаждал доказать великому хану Мункэ, что христианство — единственно истинная вера, а все остальные религии должны быть истреблены.
Хан Мункэ внимательно выслушал пламенные споры христианских священников, мусульманских кадиев и буддийских лам, которые бранили друг друга перед его троном.
А затем хан поднял правую руку и подозвал монаха к себе:
«Мы, степняки, веруем, что есть только единый Бог, Которым мы живем и Которым умираем, и к Нему мы обращаем наши сердца...
Но посмотри на мою ладонь. Бог дал руке разные пальцы. Так же Он дал разным народам различные пути к постижению истины. Вам, европейцам, Он дал священные Книги — но вы не соблюдаете того, что в них написано, и враждуете меж собой. Нам же Он дал знание закона предков и мир со всеми, кто чтит высокое Небо...»
Это был сокрушительный урок мудрости. В эпоху, когда в Европе пылали костры инквизиции, а на Ближнем Востоке лилась кровь крестовых походов, в сердце Азии кочевой владыка провозгласил закон веротерпимости: перед Небом важна чистота твоего сердца и верность слову, а не то, на каком языке ты поешь молитвы.
Испытание книгой
Внешние свидетельства греков, армян, арабов и европейцев подтверждают главное: под открытым небом степи веками жила строгая и чистая вера. В ней не было места идолам, пышному лицемерию и религиозному фанатизму.
Но к XI веку мир вокруг степи изменился.
Конные лавы завоевателей больше не могли решить всё. На смену стрелам и клинкам пришло оружие невиданной силы — Книга. В степь хлынули мировые религиозные учения: ислам из Багдада, христианство из Сирии, манихейство из Согда, буддизм из Тибета.
Тюркские народы встали перед смертельным историческим вызовом:
Забыть свой древний язык и раствориться в чужой книжной премудрости?
Или найти в себе силы заговорить с миром на равных, сохранив степную душу в строках великих поэтических поэм?
Борьба за степное слово началась. И главным ее полем стал берег далекого озера Иссык-Куль...
Слово 4. Мудрость старых книг и вольный простор
«Тенгрикен — так тюрки называют мудреца, чья душа причастна Небу...» (Махмуд аль-Кашгари, «Словарь тюркских наречий», 1072 г.)
1. Битва за родной язык: дерзкий вызов в Багдаде
Зимой 1072 года в Багдаде — шумной, роскошной столице Арабского халифата — появился необычный путник. Он проехал верхом тысячи верст от далекого озера Иссык-Куль, преодолел снежные перевалы Тянь-Шаня и пустыни. Звали его Махмуд аль-Кашгари.
В Багдаде того времени царило высокомерие ученых книжников. Арабские мудрецы были уверены: единственный язык на земле, достойный науки, поэзии и веры — это арабский. Языки кочевников они презрительно считали грубым наречием степных пастухов, на котором якобы невозможно выразить глубокую философскую мысль.
Кашгари не стал спорить на словах. Он положил перед правителями и учеными книгу, которую писал годами — «Диван Лугат ат-Тюрк» («Словарь тюркских наречий»).
В предисловии степной мыслитель бросил в лицо надменной столице дерзкие слова:
«Я видел, что Всевышний воздвиг солнце власти в созвездии тюрков и вверил им бразды правления народами... Изучайте же язык тюрков, ибо владычество их долговечно!»
Это была интеллектуальная победа невероятной силы.
Кашгари не просто собрал тысячи слов, пословиц и стихов. Он доказал: язык кочевников так же богат, точен и глубок, как и арабский. В его словаре раскрывается целая вселенная:
Тенгри — это не только физический купол неба. Это высшая справедливость, Творец, перед Которым равны все народы.
Тюрки называют словом «Тенгри» все, что поражает душу своим величием — неприступный снежный пик горы Хан-Тенгри или исполинское вековое дерево, потому что через них дышит вечность.
Тенгрикен — высший титул, которым народ награждал не за богатство, а за мудрость: человека, умеющего судить по совести, называли «причастным Небу».
Там же Кашгари сохранил древнюю стальную пословицу, которую повторяли отцы сыновьям:
«Мужа связывает его клятва, как верблюда — его повод».
Нарушил слово — перестал быть мужчиной.
2. Трон на трех ножках: завет Баласагуни
В те же самые годы в предгорьях Тянь-Шаня, в городе Баласагун, другой мудрец по имени Юсуф закончил поэму «Кутадгу Билиг» («Благодатное знание»).
Юсуф Баласагуни жил в мусульманском тюркском государстве Караханидов. Его книга написана в исламской традиции, но в ней бьется живой нерв древнего степного права. Поэма построена как разговор правителя по имени Кюнтогды («Восходящее Солнце») и его мудрых советников.
Каган Кюнтогды объясняет закон власти через поразительную притчу:
«Смотри: мой престол стоит на трех ножках. Если у скамьи четыре ножки, она качается на неровной земле. Но три ножки никогда не качаются — они держат равновесие на любом склоне.
Таков мой Закон (Тёрё): он стоит непоколебимо. Он не склоняется ни перед богатым баем, ни перед бедным чабаном. Если правитель начнет потакать любимчикам и обижать слабых — престол рухнет, небесный Кут уйдет, и государство рассыплется в прах...»
Это важнейший урок: государство держится не армией стражников и не золотом в казне, а справедливостью судей.
Пока простой пастух знает, что закон защитит его от ханского произвола — народ верен властителю. Как только закон становится дышлом — Небо отнимает у правителя благословение.
3. Молитва на шелковом пути: грех перед ручьем
В песках Турфанского оазиса археологи нашли уникальную рукопись X века — древнетюркскую покаянную молитву «Хуастуанифт».
Уйгуры, жившие на Великом шелковом пути, исповедовали тогда манихейство — древнее учение о борьбе Света и Тьмы. Но когда они перевели молитвы на свой тюркский язык, в текст исповеди вошел священный кодекс кочевника по отношению к живой природе:
«Если мы согрешили словом или делом против Неба и Земли;
если мы напрасно пролили кровь на камни;
если мы без нужды срубили живое дерево;
если мы осквернили чистую проточную воду ручья;
если мы сломали цветущую ветвь, на которой пели птицы — мы каемся и молим о прощении...»
Какая невероятная чуткость!
Человек кается не только в том, что украл или обманул соседа. Он просит прощения у Земли за то, что сорвал ветку ради забавы или замутил родник!
Для номада Земля и Вода (Йер-Суб) не были бездушным сырьем, из которого можно выкачивать богатство. Природа была одухотворенным родным домом. Сломать ветку без нужды — значило нанести рану живому телу земли.
4. Камень с крестом и половецкий словарь
Куда бы ни заносила судьба тюркские племена, их древний духовный язык оставался несгибаемым:
1. Кресты на речной гальке (Семиречье, Чуйская долина):
В XII–XIV веках здесь жили тюрки-христиане несторианского толка. Археологи нашли сотни их могильных камней — кайраков. На гладком камне выбит крест, вырастающий из цветка лотоса, а рядом древними рунами написано:
«В год Зайца паломник Иосиф улетел вольной птицей (*uča bardï*)... Да упокоит его Тенгри в вечной благодати...»
Прошло полтысячи лет после орхонских надписей, сменилась религия — а священные слова те же: смерть — это не гибель, это полет птицы в небесные чертоги.
2. Половецкий словарь «Кодекс Куманикус» (Крым, 1303 год):
Итальянские купцы и католические монахи составили словарь, чтобы говорить со степняками-половцами (кыпчаками), кочевавшими от Дона до Дуная. Когда латиняне искали, как перевести на кыпчакский язык слово «Бог» (Deus) — они не нашли ничего лучше и величественнее, чем родное степное слово Тенгри (Tengri), а благодать перевели как Кут (Qut).
Старое степное слово оказалось настолько емким и чистым, что чужие религии и народы принимали его как драгоценность.
Живая память Степи
Старинные фолианты Кашгари, свитки Баласагуни и половецкие рукописи сохранили дыхание эпохи. Но книги стоили целых состояний. Они лежали во дворцах султанов, в шатрах знати и монастырях.
А в степи бушевали ветра.
Города сгорали дотла при набегах, библиотеки гибли в огне пожарищ, бумага истлевала от сырости и песка. И если бы вера степняков держалась только на бумажных страницах — от нее давно не осталось бы даже следа.
Где же хранился главный тайник традиции? Что сберегло этот кодекс чести, когда исчезли каганаты и рассыпались свитки?
Существовало другое сокровище — несокрушимое, не знающее тления и пожаров. Оно жило в памяти старцев-жырау и звучало в ночной степной тишине под перебор конских струн кобыза...
Слово 5. Память, которую поют: голос эпоса
«Если я один буду жить вечно — какая польза будет миру? Не стану пить воду бессмертия: разбрызгаю её по лику земли! Пусть зеленеют горы, пусть чистыми будут реки, пусть люди живут вечно!» (Башкирский эпос «Урал-батыр», запись 1910 г.)
1. Стон конских струн в ночи
Глухая полночь в степи. За войлочными стенами юрты с воем кружит ледяной буран, швыряя в кошму пригоршни колючего снега. Но внутри, у очага, тихо и тепло. Багровые угли сухого саксаула освещают лица людей: старейшины, молодые воины, женщины с уснувшими на руках младенцами. Все сидят не шевелясь.
В центре круга старец опускает смычок на струны кобыза.
Инструмент выдолблен из цельного ствола священного вяза, а две струны сплетены из конского волоса. Из резонатора, обтянутого верблюжьей кожей, вырывается низкий, хриплый, утробный звук. Этот стон пробирает до мурашек: кажется, будто стонет сама мерзлая земля под копытами мчащихся туменов.
С этого звука начинается не концерт. Начинается священнодействие.
Сказитель — жырау, сэсэн, манасчи — закрывает глаза. Он не читает по бумаге. В кочевом мире, где в огне войн сгорали библиотеки и каменные города, народ доверил свою память не пергаменту, а человеческому сердцу. Сказители помнили наизусть сотни тысяч поэтических строк. Они пели их ночи напролет, без единой запинки передавая завет предков из поколения в поколение.
Конечно, древний эпос менялся со временем. В него вплетались слова новых веков, мусульманские образы, имена новых батыров. Но под этими поздними напластованиями бился все тот же древний нерв: какова цена человеческой жизни, если у тебя нет чести?
