Архивариус. Пальмовые листья судьбы

- «Не след нам менять одну жизнь на тысячу. Нельзя шуметь.» И подумав добавил – «Чудь придет, народ пожрет.»

За все время этого кровавого действа, шаман Окат так и не появился из своего чума. Через некоторое время, вяды тяжело дыша стали приходить в себя и поодиночке поплелись к себе в городище. Из чума вышел Окат, сел у догорающего костра и негромко проговорил:

- «Выходи Прокша. Сегодня больше никто не придет.»

Прокша вышел из-за деревьев, подошел к костру, сел рядом.

- «Как узнал, что я здесь?»

Шаман помолчал.

- «Ты забыл, я шаман, говорю с духами. Давно ждал тебя.»

Прокша удивленно посмотрел.

- «И знаешь зачем?»

Шаман достал и раскурил трубку.

- «Знаю Прокша. Ты хочешь помочь своему северному хакану, покорить мой народ. Хочешь, чтобы мы забыли свои имена, своих богов и поклонялись твоему распятому богу.»

Прокша удивленно спросил:

- «И ты не помешаешь мне?»

Шаман покачал головой.

- «Я не в силах изменить судьбу. Твоя страна большая и сильная, а Чудь стоит на ее пути к большим горам. Пришло время, также как и многим народам до нас, уйти в забвение.»

Прокша приложил руку к груди.

- «Но русичи не собираются уничтожать чудской народ.»

Шаман вздохнул.

- «Наша кровь, раствориться в крови твоего народа и останутся только легенды. Кровь твоего отца сильнее крови твоей матери и поэтому ты сейчас здесь.»

Штурм начался на рассвете. Прокша следуя совету шамана, разведал тайный лаз в городище с северной стороны стены. У входа в лаз в предрассветном тумане догорал костер. У костра сидели двое дозорных вяда. Прокша дождался, когда один из них направился за сухим ельником, снял тетиву с лука и накинул тому на горло. Ко второму подобрался с подветренной стороны, зажал рот и полоснул ножом по натянувшемуся горлу.

Вслед за Прокшей в лаз стали запрыгивать все новые и новые ратники его тысячи. Только выбравшись из лаза внутри городища Прокша затрубил в рог, давая знать Остромиру.

И сразу со стен стали кричать, подавая сигнал тревоги, дозорные вядов. Но для них время уже было потеряно. В главные ворота уже бил таран русичей. Первые лестницы уперлись в стену, и русские дружинники карабкались вверх и спрыгивали уже с другой стороны. Вяды очнувшись от неожиданного нападения стали стрелять из своих длинных луков. Кто-то из дружинников загородился щитом, а кто-то со стоном падал наземь. И вдруг со страшным треском рухнули от ударов тарана главные ворота. Остромир со своей дружиной ворвался в город. Внутри закипела сеча. Бились на каждом метре земли обильно поливая ее кровью.

Нежата Путила сражался с расчетом, методично, обрушивая на врагов свой огромный меч. В каждом ударе чувствовалась мощь крестьянского прошлого: словно выкорчевывая с поля вековые пни, он выполнял тяжелую, но необходимую работу.

Терех же Лютый напротив, волчком крутился в гуще врагов орудуя сразу двумя мечами. В глазах его горел бешеный восторг. Мимо проскакал ратник, на ходу срубивший визжащему от ярости вяду голову. Голова уже катилась по земле беззвучно открывая рот, а тело все еще бежало пока не наткнулось на стену дома и только тогда упало, загребая ногами.

Дружинники Остромира выстроившись в шеренгу, прикрылись красными, во весь рост щитами и рубили оборонявшихся длинными мечами, теснили вядов к главной площади. За ними волочились зацепившиеся за ноги человеческие потроха.

На площади завязался последний бой. Прокша с яростью пробивался к вождю вядов окруженному своими воинами. Он уже видел его шлем, увенчанный оленьими рогами. Прокша уже поднял меч для удара, непроизвольно опустив щит, как сразу же ему в грудь впились две стрелы пробив кольчугу. Руки Прокши ослабли, и земля прыгнула ему в глаза. Но бой уже был закончен. Раненый вядский вождь висел на руках своих воинов, а сами несколько десятков вядов побросали оружие. Город Осек-Декинив пал.

Остромир молча ходил по дымящемуся городищу среди тел павших. Русичи на копьях выносили раненых, павших складывая отдельно готовя к погребению. Остромир увидел столпившихся дружинников, что-то разглядывающих у себя под ногами.

- «Воевода, что с ними делать?» - обратился дружинник к Остромиру. –

- «Шаман собрал баб с малыми детьми и заперся в поземном капище. Кабыть не запалил.»

И словно в подтверждении его слов, из-под двери ведущей в землянку заструился дымок.

- «А ну, высадить дверь.» - приказал Остромир. Двое дружинников кинулись к двери, просунули клевцы в щель и сдернули с петель. В тот же миг полыхнул огонь, вырвавшийся из-под земли опалив лица дружинников. Из-под земли донесся многоголосый вой. Все отпрянули назад.

- «Вот ирод, даже мальцов не пожалел.» - сказал кто-то из дружинников.

Сзади подошел Нежата Путила:

- «Это он их души спасает для чудских богов, чтобы мы их в православную веру не окрестили. Одно слово – чудь белоглазая.»

Остромир направился к одному из низких, по окна сидящих в земле, домов, натыканных по всему городищу. Там его уже ждал Терех Лютый с дружинниками. В центре стоял на коленях вядский вождь. На месте правой руки у него висел кровавый обрубок, перетянутый скрученной в жгут тряпкой.

- «Мне передали твои слова вождь. Ты хотел, чтобы я сам пришел за данью, так вот я здесь. Что скажешь?»

Толмач перевел вяду слова Остромира. Вождь бешено зыркнул, будто пытаясь взглядом испепелить воеводу и брызгая слюной зашипел, выплевывая изо рта гневные, непонятные слова. Толмач, как бы извиняясь перевел:

- «Он сказал, что пока он жив, вяды никогда не склонят головы перед русами.»

Остромир побагровел.

- «Русь никогда обиды не прощает. А то, что ты пока жив, так это недолго исправить. Может другой вождь будет сговорчивей. В яму его.» - приказал воевода.

Наутро, на площади стоял вкопанный, обструганный кол, лоснящийся обмазанным жиром. Вокруг стояли оставшиеся в живых вяды. Вождь был готов умереть с высоко поднятой головой, приняв мученическую смерть, но, когда он понял какую позорную казнь ему приготовили, он заголосил, призывая на помощь всех своих богов.

Его тело долго скользило по колу под своей тяжестью, пока его острие не вылезло из горла около запрокинутой назад головы.

Остромир уезжал из города уверенный что теперь, дань будет поступать без задержек от перепуганного нового вождя вядов.

Весть о судьбе Осек-Декинив, разнеслась по всему чудскому краю. При появлении русской дружины у других городов, навстречу Остромиру сразу выезжали чудские послы с богатыми дарами, согласные на любую дань.

Дружина подъезжала к чудскому городу Ракула. Терех Лютый огорченный добровольной сдачей городов, после штурма Осек-Декинив спросил у едущего рядом Остромира:

- «Как думаешь воевода, почему они сдаются без боя?»

Остромир, задумавшись, ответил:

- «Расскажу тебе одну притчу. Как-то встретил один странник на подходе к деревне смерть. И спросил у нее: Ты идешь забрать жизни людей деревни? -Да, — отвечала она. — А сколько душ ты хочешь забрать? — Пятьдесят. Распрощался странник со смертью. Придя в селение, увидел пятьсот умерших от неизвестной болезни. На обратном пути опять странник повстречался со смертью. Почему ты меня обманула? — спросил странник у нее. — Хотела забрать пятьдесят, а забрала пятьсот душ? Отвечала смерть: Я забрала пятьдесят душ, остальные умерли от страха. Как воины, они уже мертвы, и прав был шаман: кровь их детей растворится в крови великой Руси, и останутся от Чуди лишь легенды. Так что эти нам беды уже не сделают».

Въехав в город Ракул, Остромир решил пополнить запасы и дать дружине отдых, сам же определился на постой у старейшины Чуха.

Дом у старейшины был большой; жена Чуха умерла много лет назад, и единственной отрадой для него была его дочь Веле.

Когда Остромир впервые увидел ее, сердце у него захолонуло, а когда Веле, сверкнув зелеными глазами, посмотрела на Остромира, в голове у него помутилось.

Настала ночь. Остромир метался на ложе, как в горячке. Вдруг пламя свечи запрыгало, дверь приоткрылась, и на пороге показалась Веле. Глаза ее блестели в темноте, яркие губы были чуть приоткрыты, черные длинные волосы рассыпаны по плечам, а под длинной льняной рубашкой угадывался гибкий стан. Веле приложила палец к губам Остромира и, взяв за руку, повела из дома. Они бежали со всех ног. Ветер свистел в ушах, ветки хлестали по щекам, а ноги утопали в мягком мху. А потом они любили друг друга, и все остальное исчезло для Остромира. Веле, прижавшись к нему, горячо шептала:

- «Люба ли я тебе, месяц мой ясный?»

- «Люба, ах как люба».

И вдруг вокруг всё замерло. Вместо Веле стояла кикимора болотная и свита её — лешие в зелёных лохмотьях. Веле, появившись вновь, издала тихий стон и стала таять, пока не превратилась в лёгкую дымку.

Проснулся Остромир в доме, на своем ложе, весь в поту. Было неясно, что это: явь или сон. День прошел как в тумане. Вечером он сел на крыльце и стал ждать, прислушиваясь к лесным шорохам. Веле так и не появилась. С рассветным туманом к нему подошел Нежата Путила, сел рядом.

- «Не спится, воевода?»

Остромир промолчал. Нежата продолжил:

- «Послушай меня, не подпускай ее к себе. Не человек она, навка, порождение чащи лесной. Не ведает она ни добра, ни зла. И отец ее не Чух, а лешак таежный. Чух подобрал ее младенцем на речном берегу, вырастил. Любовь ее сладка, как ни с какой бабой, но выпьет она из тебя жизнь мелкими глотками.»

- «Откуда знаешь?» — хрипло спросил Остромир.

- «Был у меня брат младший. Познал любовь навки. Не прошло и года, высох как старик, и схоронил я его. Ну а то, что она навка, так-то все городище знает. Чудские боги не против того».

Еще два дня прошло, но Веле так и не появилась. Дружина была готова в путь, и Остромир дал приказ готовиться к выходу. Всю ночь перед отъездом прождал он Веле, и уже перед рассветом понесли его ноги в лес. Дойдя до небольшой елани, где они миловались с Веле, он увидел огромного косматого медведя. Медведь, открыв пасть, оглушительно заревел. Из-за дерева вышла обнаженная Веле.

- «Что, бросаешь меня, милый?» — она засмеялась и, вскочив верхом на медведя, прокричала:

- «Всю жизнь будешь искать меня и мучиться. И никогда не забудешь свою Веле».

Она исчезла, а смех ее, как серебряный колокольчик, все раздавался по всему лесу.

С богатой данью вернулся в Новгород Остромир. Сев у себя в тереме, бражничал в одиночестве, не показывая глаз никому. Изяслав жаловался епископу Новгородскому Луке.

- «Печален посадник нынче, только не пойму отчего».

Епископ согласно кивнул.

- «Передал мне посадник в Софийском соборе в дар дивное сокровище — Евангелие. Каждое слово выверено, каждая буква — как молитва. Истинно камень веры нашей. Многие грехи могут проститься за то. А грехи, раб Божий Остромир, все носит в своей душе: ни разу по приезду не был ни на исповеди, ни на причастии».

Изяслав покачал головой.

- «Просится опять в чудские земли. Разрешу. Но чудится мне — не жилец он. Сам вернулся, а душа так в Чуди и осталась. Горько мне терять его».

Глава 4

Глава 4 Олег

Олег Долгополов, выйдя из стен Университета дружбы народов им. Патриса Лумумбы, замер на мгновение. Его взгляд устремился в бездонную синеву безоблачного неба, и он глубоко, с наслаждением вдохнул.

Только что его фамилия, словно долгожданный пропуск в новую жизнь, появилась в списках первокурсников историко-филологического факультета. Школьные годы, служба в армии – всё это осталось позади, уступив место волнующему статусу студента.

Для поступления в выбранный вуз Олегу было недостаточно одних лишь отличных знаний истории и английского, по которым он всегда получал пятерки. Дело в том, что в УДН обучались исключительно иностранные студенты, а русских принимали только после прохождения воинской службы и при наличии соответствующей идеологической подготовки. Следовательно, Олегу было крайне важно получить безупречные характеристики по итогам срочной службы в Вооруженных Силах СССР. Для этого требовалось достичь звания отличника боевой и политической подготовки. Задача эта для погранзаставы, где он служил, была непростой, но Олег с ней справился. Он уволился в звании сержанта и, что стало решающим фактором, занял пост секретаря комсомольской организации заставы. Мандатная комиссия, для советского абитуриента важнее любого вступительного экзамена, не задала ему ни одного вопроса. Ректор, декан и представитель академического совета, изучив его армейские характеристики, тут же расплылись в улыбках. Лишь человек в сером костюме, сидевший чуть поодаль, внимательно вглядывался в Олега. "Кагэбэшник, первый отдел," – понял Олег. На его заставе тоже был такой. Декан вопросительно взглянул на "серого", и лишь после его одобрительного кивка облегченно вздохнул и поставил подпись под решением комиссии.