Друид

Александр Чуварлев

Друид

Глава 1 Кравцов

Осень в этом городе всегда пахла смертью.

Не той резкой, больничной смертью, которую вытравливают хлоркой и формалином, а другой — тягучей, приторно-сладкой, как перезревшие яблоки, что падают с веток и гниют прямо на сырой земле, разнося по дворам и переулкам удушливый, чуть кисловатый дух. Именно этот запах въедался в ноздри Кравцова каждую осень, напоминая ему о том, что всё живое обречено, а его работа — лишь жалкая отсрочка, которую он вырывает у времени с каждым новым раскрытым делом, но проигрывает с каждым новым трупом.

Он стоял у широкого, запылённого окна своего кабинета на пятом этаже старого здания Следственного комитета, сжимая в пальцах остывшую керамическую кружку с недопитым кофе. Кофе был чёрным, без сахара, густым как дёготь — он варил его с утра, но так и не допил, потому что мысль о еде вызывала у него тошноту уже третий день. Голова раскалывалась от тупой, пульсирующей боли, которая начиналась где-то в затылке и расползалась по вискам, сжимая череп, как тиски. Он знал эту боль — она приходила после ночей, когда он пытался залить бессонницу дешёвым коньяком или водкой, купленной в ларьке у метро. Вчера он опять перебрал, и теперь его организм мстил ему с той же жестокостью, с какой он сам когда-то мстил преступникам.

— Водка паленая что ли, — пробормотал он хрипло, проводя ладонью по лицу, по щетине, которая колола пальцы. — Или коньяк поддельный. Надо заканчивать с этим дерьмом.

Но он знал, что не заканчивает. Он говорил себе это уже лет десять, каждый раз после очередной попойки в одиночестве, когда квартира казалась пустой и холодной, а воспоминания о бывшей жене и дочери, уехавшей в другой город, давили на грудь тяжёлым грузом. Он не был алкоголиком в том смысле, в каком люди представляют себе опустившихся людей — он не пил по утрам, не приходил на работу пьяным, не терял сознание в подворотнях. Но он пил по ночам, когда возвращался с очередного места преступления, когда запах смерти всё ещё стоял в носу, когда руки дрожали, а сердце колотилось так, что он боялся, что оно остановится прямо здесь, на кухне, и никто не найдёт его до утра.

За стеклом моросил мелкий, колючий дождь, и казалось, что он идёт не с неба, а из самой серости, которая обступила город, сдавила его влажными ладонями, заставляя людей кутаться в воротники и бежать быстрее к своим тёплым квартирам. Где-то внизу, на мокром асфальте, горели жёлтые фары машин, отражаясь в лужах, как болезненные блики чьих-то больных глаз; люди спешили, не поднимая голов, не замечая ни дождя, ни друг друга, ни того, что рядом с ними, возможно, идёт тот, кто режет их, как скот, и ест их плоть.

Николай Кравцов знал это. Знал так же отчётливо, как знал, что его сердце, изношенное годами бессонницы и коньяка, стучит с перебоями, а печень, наверное, уже напоминает старую губку. Знал, что его бывшая жена, Ирина, спит сейчас где-то в другом районе города, в тёплой постели с новым мужем — бухгалтером, который не видит смертей и не приносит домой запаха разложения на своём пальто. Знал, что его дочь, Катя, которой уже двадцать, учится в другом городе и звонит раз в месяц, и голос её становится всё более чужим, как у незнакомки, с которой он когда-то жил под одной крышей, но разминулся на повороте жизни. И знал, что маньяк, которого он ищет уже полгода, сейчас где-то там — возможно, смотрит на тот же самый дождь, улыбается, и в руках его лежит очередной армейский нож, выточенный до бритвенной остроты, готовый к следующему пиршеству.

Он сделал глоток кофе. Жидкость была горькой и холодной, как горечь, что поселилась у него под рёбрами. Он поморщился, поставил кружку на подоконник и провёл ладонью по лицу — по глубоким морщинам, прорезавшим лоб, по вискам, где седина уже уверенно теснила когда-то тёмные, густые волосы. Ему было пятьдесят два, но он чувствовал себя на все семьдесят, особенно по утрам, когда спина ныла после бессонной ночи, а в голове шумело, как в пустом коридоре.

Он отошёл от окна и бросил взгляд на доску, висевшую на противоположной стене. Доска была исписана и исцарапана, как старая карта, на которой отмечали путь к потерянному сокровищу. На ней висели фотографии восьми жертв — восьми лиц, которые когда-то улыбались, ели, дышали, любили, а теперь смотрели на него с бумаги пустыми глазницами, с которых криминалисты аккуратно стёрли следы крови. Каждое фото было подписано: имя, возраст, дата смерти. Рядом — нити, волосы, куски ткани, окурки самодельных сигарет, распечатки с камер наружного наблюдения, схемы мест убийств. Всё это было разложено в хронологическом порядке, и Кравцов мог перечислить их, как заученную молитву: первая — Марина Соколова, двадцать восемь лет, лесополоса за старым шоссе; вторая — Алексей Волков, тридцать пять, парк имени Горького; третья — Елена Чернова, сорок два, окраина промзоны… И так далее, до восьмой, которую нашли всего три дня назад, в городском сквере, в кустах сирени, уже тронутой увяданием.