Летний Вайб

Аишкина

Летний Вайб

Глава 1

На репите

Июнь начался с того, что Даша не могла выключить одну песню.

Она наткнулась на неё случайно — алгоритм музыкального сервиса предложил, видимо, на основе того, что она слушала в мае: что-то лёгкое, электронное, без слов, с ритмом, который напоминал стук сердца после бега. Песня называлась как-то незамысловато, и Даша не запомнила название, но запомнила ощущение: будто кто-то положил ладонь ей на грудь и сказал — дыши вот так, в этом темпе, не быстрее. Она поставила трек на повтор и не снимала его три дня.

Утром первого июня она варила кофе на крошечной кухне своей съёмной квартиры на улице Цвиллинга, и песня играла из телефона, прислонённого к банке с крупой. За окном тополь швырял пух — каждый год одно и то же, белая метель в июне, аллергики чихают, а город на неделю превращается в декорацию к фильму про снежную королеву с амнезией. Даша смотрела на пух и думала: лето в Челябинске всегда начинается внезапно, как будто кто-то щёлкает переключателем. Вчера было восемнадцать и ветрено, сегодня — тридцать два и душно, и асфальт уже плавится, и собаки прячутся в тень.

Она работала в кофейне на углу Кирова и Цвиллинга — маленькой, на четыре столика и стойку, с облупившейся вывеской «КОФЕ», в которой не горела буква «Е», и получалось «КОФ». Кофейня называлась «Параллель» — название придумал прежний владелец, который, по слухам, был географом и подавал напитки по широтам: эспрессо — экватор, капучино — сорок пять градусов, раф — шестьдесят. Новая хозяйка, Лена, убрала географию, но название оставила, потому что вывеска была дорогая, а менять вывеску — это платить мастерам, а платить мастерам — это вычесть из зарплаты, а вычесть из зарплаты — это остаться без бариста, а бариста была Даша, и уходить она не собиралась.

Каждое утро — одни и те же лица. Студентки из педагогического с ноутбуками и тревожными глазами: сессия, диплом, кубики-рубики стресса, которые они складывали в бесконечные комбинации. Мужики в строительной пыли — с соседней стройки, где ремонтировали фасад здания почтамта; они заходили в восемь, заказывали по американо, обсуждали бетономешалку и уходили, оставляя на стойке следы цемента. Бабушка Зина — маленькая, в цветастой кофте, с сумкой на колёсиках, которая приезжала из Тракторозаводского района на трамвае, и это было целое путешествие, ради маленького капучино без сахара и газеты «Губерния», которую она читала, расставляя крестики на полях, словно вела партию с самой собой. Даша знала их заказы наизусть. Она знала, что студентка с короткой стрижкой берёт латте на овсяном с карамелью по вторникам и четвергам, а в остальные дни — просто латте. Знала, что мужик в оранжевой жилетке всегда добавляет два сахара и говорит «спасибо, доча». Знала, что бабушка Зина кладёт сдачу в кошелёк ровно тринадцать секунд, не больше и не меньше, — Даша однажды засекла.

Это знание её немного удручало. Не потому что было плохо — а потому что было одинаково. Лето в Челябинске короткое и горячее, как удар ладонью по столу: громко, больно, и через секунду ничего не осталось. Даша хотела, чтобы оно зацепилось, застряло — как та песня на репите, — и не улетало в сентябрь, в грязь, в серость, в лужи, в которые отражаются серые дома и серое небо.

В тот четверг, когда всё началось, было тридцать четыре градуса. Кондиционер в кофейне еле тянул, и Даша перестала подавать горячие напитки после двух дня, потому что сама плавилась. Мужики со стройки не пришли — видимо, фасад отменили из-за жары. Бабушка Зина приехала, но только за газетой — «Сегодня не капучино, душно, доча, осенью выпью». Студентки рассосались по домам. Даша стояла за стойкой и слушала свою песню, когда дверь хлопнула и вошёл парень, которого она раньше не видела.

Он был не челябинского вида. Не в том смысле, что нельзя было определить, откуда он, — а в том, что в Челябинске люди ходят с определённым выражением лица: усталым, терпеливым, с лёгким прищуром, как будто постоянно смотрят против ветра. Этот парень смотрел иначе — открыто, с любопытством, словно город был для него не рутиной, а картой, которую он только начал читать. Среднего роста, тёмные волосы, слегка растрёпанные, тёмные глаза, простая белая футболка, джинсы, рюкзак на одном плече. Он оглядел кофейню — не оценивающе, а так, как оглядывают пространство, в котором хотят остаться, — и подошёл к стойке.

— А у вас есть что-нибудь не из меню? — спросил он.

Даша подняла бровь. За три года работы бариста ей задавали сотни вопросов: «А молоко без лактозы есть?», «А можно без кофе?», «А у вас вафли свежие?» — но «не из меню» было новым.

— У меня есть всё из меню и ничего вне его, — ответила она сухо, но с тенью улыбки, потому что было жарко и было скучно, и вопрос был хотя бы не про овсяное молоко.

Он засмеялся. Смех был негромкий, но настоящий — не вежливый, не неловкий, а такой, будто она и правда сказала что-то смешное.

— Тогда капучино, пожалуйста.

Она налила. Он сел у окна — за тот самый столик, с которого видно перекрёсток и трамвайную остановку. Даша наблюдала за ним краем глаза, пока протирала стойку. Он не достал телефон. Не открыл ноутбук. Просто сидел, пил капучино и смотрел на улицу — на трамваи, на пух, на асфальт, который дрожал от жары. Он смотрел на Челябинск так, как смотрят на море.

Его звали Лёша. Это она узнала на следующий день, когда он пришёл снова.

Глава 2

Свайпни

Лёша появился снова на следующий день — и Даша поймала себя на том, что ждала его, хотя не призналась бы в этом ни за что. Он пришёл в половине одиннадцатого, когда утренний поток схлынул и в кофейне остались только дремлющие студентки. Сел за тот же столик у окна. Заказал капучино. И снова — ни телефона, ни ноутбука. Он смотрел на улицу так, будто читал книгу, которую никто другой не видел.

Даша попробовала не обращать внимания. Она мыла чашки, перебирала зёрна, протирала кофемашину — все эти маленькие ритуалы, которые делают бариста бариста, а не просто человеком с доступом к горячей воде. Но он не давал о себе забыть — не потому что шумел или привлекал внимание, а потому что его молчание было громче, чем музыка из колонок. В кофейне играло что-то лёгкое, летнее, и Лёша иногда едва заметно качал головой в такт, и это было странно и интересно, и Даша не могла не смотреть.

Через день он пришёл снова. И ещё через день. К концу первой недели Лёша стал частью пейзажа «Параллели» — как бабушка Зина, как мужики в оранжевом, как пыльный фикус в углу, который Лена forgot поливать с марта. Он приходил, садился у окна, иногда всё-таки открывал ноутбук, но работал странно — не писал, не читал, а слушал. В наушниках. Закрывал глаза и слушал, а потом быстро что-то записывал в блокнот — настоящий, бумажный, с твёрдой обложкой и резинкой, как у Мураками.

Даша не выдержала на шестой день.

— Ты что, вообще без телефона? — спросила она, протирая стойку рядом с его столиком. Вопрос прозвучал резче, чем она хотела, — но Лёша не вздрогнул.

— С телефоном. Но без привычки, — сказал он, отрывая взгляд от окна. — Я месяц назад удалил все соцсети. Чистый эксперимент.

— Эксперимент? — Даша опёрлась на швабру. — Ты что, социолог?

— Звукорежиссёр. Но эксперимент — это не про работу. Просто… — он замялся, подбирая слова, — я понял, что не помню, как выглядит небо. Ну, то есть я знаю, что оно голубое, но я не помню, когда последний раз смотрел на него дольше десяти секунд. Всё время — в экран. Фоткал, выкладывал, проверял лайки, листал дальше. Свайп, свайп, свайп. Мир стал карточками, которые я листаю, но не вижу.

Даша молчала. Он говорил то, что она думала, но не умела сформулировать.

— И как? — спросила она тише.

— Как посмотреть на мир, который не ждёт, что ты его сфотографируешь. Сначала ломка. Серьёзно — первые два дня я физически тянулся к телефону, рука сама шла в карман. Тело скучало по жесту. Потом — кайф. Вдруг оказалось, что по дороге от дома до метро есть пять деревьев, аптека, булочная с вывеской «С 1991 года» и мужчина, который каждый день сидит на лавке и кормит голубей. Я проходил мимо полгода и не видел ни одного.

Даша вытерла руки полотенцем и посмотрела на свой телефон на полке: тридцать два уведомления, бесконечная лента, свайп-свайп-свайп. Каждое утро она проваливалась в телефон, как в вату, — ещё до того, как встанет с кровати, ещё до того, как откроет глаза до конца. Экран — первое, что она видела каждый день, и последнее, что видела перед сном. Между экраном и экраном — день, который тоже был экраном, потому что всё, что в нём происходило, она тут же пропускала через фильтр: а как это будет смотреться в сторис? а это стоит выложить? а это — нет, это слишком обычное, это не для ленты.

Лента бесконечна, а лето — нет. Даша вдруг это поняла — не в голове, а в животе, как ноющую тоску.

Вечером она лежала на диване и листала ленту. Листала и думала не о постах — чужих праздниках, чужих ужинах, чужих закатах, — а о том, как Лёша сказал «кайф». Слово было старое, ещё из девяностых, из её детства, когда дворовые пацаны говорили «кайф» и это означало: всё хорошо, не парься, дыши. Даша не слышала его лет десять. А теперь оно застряло, как тот припев, и крутилось, и крутилось.

Глава 3

Не в сети

На пятый день их знакомства Даша сделала то, чего не делала никогда: оставила телефон дома.

Не нарочно — это важное уточнение. Она не решила устроить собственный эксперимент, не последовала примеру Лёши, не произнесла перед зеркалом торжественную речь о цифровой зависимости. Она просто выскочила из квартиры, потому что опаздывала: проспала, потому что ночью до трёх смотрела видео про северное сияние в Мурманске, и утром металась, и натянула криво футболку, и забыла зонтик, и телефон остался лежать на тумбочке рядом с недопитым чаем, который она заварила вчера и забыла выпить.

Она поняла это на остановке, когда машинально сунула руку в карман и не нашла привычного прямоугольника. Сердце дрогнуло. Потом забилось быстрее. Потом — паника, лёгкая, но явная: как же, целый день без телефона, без музыки, без ленты, без уведомлений, без возможности написать кому угодно что угодно в любой момент. Мир вдруг показался огромным и пустым, как комната, из которой вынесли мебель.

Первые двадцать минут были мучительными. Даша ехала в трамвае и не знала, куда деть руки. Она теребила ремешок сумки, крутила браслет, смотрела на ноги, на стену, на рекламу на потолке — «Обучение в автошколе "Стрела" — первые сто учеников бесплатно!» — и чувствовала себя так, будто ей ампутировали конечность. Фантомная боль от отсутствующего телефона.

Потом тревога ушла. Как выключенный телевизор в соседней комнате — вроде бы шумел, а когда смолк, стало слышно, как за окном свистят птицы и гудят машины, и кто-то на следующей скамейке тихо разговаривает сам с собой, и трамвай стучит на стыках, и стук этот почти музыкальный, если слушать.

Она заметила вещи, которые раньше проходили мимо. Старый тополь у входа в кофейню ронял пух, и пух крутился в потоке воздуха от кондиционера, вырывавшегося из приоткрытой двери, — маленькие белые спиральки, как снежинки в фильме, где время замедлили. Бабушка Зина пела капучино и одновременно читала газету — настоящую, бумажную, с крестиками на полях, и губы её шевелились, будто она спорила с автором статьи. Мужик в оранжевой жилетке, который оказался не из тех, со стройки, а из других — электрик, судя по изоленте на рукаве, — выпил американо залпом, как водку, сказал «спасибо, доча» и ушёл, оставив на стойке следы цемента и горсть мелочи.

И Лёша. Он сидел на своём месте и улыбался ей — не в экран, а ей лично. Впервые она увидела его улыбку целиком, а не краем глаза, между заказами. Она была чуть кривоватая, левый угол рта выше правого, и глаза щурились, и от этого всё лицо становилось мягче, теплее, ближе.

— Ты сегодня другая, — сказал он, когда она подошла к его столику.

— Я сегодня без телефона.

— Серьёзно? — он поднял брови. — Случайно?

— Случайно. Проспала, выскочила, забыла.

— Вот это вайб, — сказал он, и Даша засмеялась, потому что слово «вайб» она раньше терпеть не могла — пустое, модное, безответное, как «крафтовый» или «аутентичный». Но сейчас, в его устах, оно вдруг обрело вес. Вайб — это не настроение и не стиль. Это состояние, когда ты здесь и мир здесь, и вы совпали.

Она налила себе эспрессо — первый раз за три года она пила кофе в рабочее время, а не после смены, — села напротив Лёши и впервые за долгое время разговаривала с человеком, не поглядывая на экран.

Он рассказывал про свой проект. Лёша был звукорежиссёром — не тем, который сводит музыку в студии, а тем, который записывает и проектирует звук в общественных пространствах. Он объяснил: каждый город звучит по-своему, и этот звук можно либо игнорировать, либо слушать, либо — и это его работа — делать так, чтобы он стал частью жизни людей, а не фоновым шумом. Он рассказывал про акустику подземных переходов, про то, как реверберация в бетонном переходе на триста метров делает из обычных шагов гулкое эхо, и как можно добавить туда тихий звук — например, журчание воды — и переход перестанет быть страшным. Про то, что в Европе есть мосты, которые «поют» при ветре, и это не мистика, а физика резонанса.

Даша слушала и думала: я работаю в кофейне три года и никогда не слышала, как звучит кофемашина. Не просто гудит — а звучит. У неё есть ритм, есть тембр, есть паузы. Лёша научил её слышать это за полчаса разговора.

Она рассказала ему про кофейню, про клиентов, про то, как запах корицы смешивается с запахом горелого челябинского асфальта в полдень, и получается ни на что не похожий коктейль — сладкий и горелый одновременно. Про бабушку Зину и её крестики. Про студенток и их сессионные глаза. Про то, как каждое утро один и тот же ритуал, и вроде бы скучно, но если убрать ритуал — что останется?

— Останешься ты, — сказал Лёша. — А это уже немало.

В тот вечер она вернулась домой и не сразу взяла телефон. Сначала открыла окно. Со двора пахло тополиным пухом и чьим-то шашлыком — соседи по площадке жарили на балконе, хотя пожарная инспекция этого не одобряла. Где-то играла музыка — живая, из колонок на балконе третьего этажа, не сервис, а настоящий звук, с потрескиванием и хрипотцой. Даша стояла у окна и смотрела на двор, который видела тысячи раз, но впервые — без телефона в руке.

Мир не перестал существовать без её телефона. Просто она перестала в нём участвовать. А мир — продолжил. И это было обидно и приятно одновременно.

Глава 4

В моменте

Следующие две недели стали самыми длинными и самыми короткими одновременно — так бывает, когда каждый день наполнен до краёв, и когда оглядываешься назад, кажется, что прошёл месяц, а по календарю — пять дней.

Лёша приходил в кофейню каждый день. Иногда они не разговаривали — он работал за своим столиком, она подавала кофе, и между ними была тишина, но не пустая, а наполненная, как пауза в музыке, которая звучит громче ноты. Иногда они разговаривали — и тогда Даша забывала про стойку, про чашки, про студентов, и Лена поглядывала на неё с усмешкой, но не ругалась, потому что клиенты были довольны и чаевые росли.

А вечерами они гуляли. Это началось случайно: Лёша спросил, где в Челябинске тихо, и Даша повела его к набережной Миасса — не к той, благоустроенной, с фонтанами и бордюрами, а к старой, где гранитные плиты перекосились и трава пробивалась сквозь щели, и люди не ходили, и река текла медленно и мутно, отражая закат, как старое зеркало, которое уже не хочет, но ещё может.

Они гуляли от Кирова до набережной, по старым дворам, где сохранились кирпичные пятиэтажки с резными наличниками — довоенные, дореволюционные, может быть, даже XIX века, кто теперь разберёт. Мимо гаражей, где мужики играли в домино по вечерам, и кости стучали по столу, как метроном. Мимо чьих-то палисадников с золотыми шарами — цветами, которые Даша помнила из детства, из двора бабушкиной пятиэтажки на Тракторозаводском, где всё пахло золотыми шарами и углём из кочегарки. Мимо детской площадки с каруселью, которая скрипела на одном колесе и не скрипела на другом, и Лёша остановился и записал этот скрип в блокнот —не телефоном, а словами: «карусель, левое колесо — выше на полтона».

Лёша учил её слушать город. Не музыку из наушников, а сам город: как гудят провода троллейбусной линии — низкий, ровный гул, который слышен только в жару, когда металл расширяется и натягивается. Как шуршит ветер в кронах — и в тополе это один звук, шуршащий, скользящий, а в клене — другой, более плотный, шуршащий с хрустом, как бумага. Как вдалеке стучит поезд по мосту — не стучит, а отсчитывает, как часы, только часы размером с состав и мост размером с реку.

Он говорил, что каждый район звучит по-разному — и это не метафора, а акустика. Центр, с его каменными стенами и узкими улицами, — реверберация, эхо, звук отскакивает и возвращается. Тракторозаводский, с его просторами и заводскими гудками, — открытый звук, летящий вдаль, без отклика. Ленинский, с зелёными дворами и старыми деревьями, — глухой, мягкий, поглощающий, звук тонет в листве. Челябинск, по его словам, был городом металлических звуков: заводских гудков, рельсов, перекатов грома над Уралом, лязга трамваев на поворотах. Город, который звучал, как огромная фабрика, где производят время.

Даша слушала. И слышала. Сначала — не верила, думала, что он выдумывает, что это красивая метафора. А потом стала слышать сама. И оказалось, что мир без наушников — не тише, а громче, только по-другому. Богаче. Глубже.

Однажды они сидели на берегу реки, и Даша вдруг замолчала. Не потому что нечего было сказать — слов было много, но все были лишние. А хотелось удержать секунду. Тёплый вечер, двадцать шесть градусов, мутная вода, в которой отражался закат — оранжевый, розовый, лиловый, как будто кто-то разлил краски на граните. Лёшина рука рядом с её рукой на тёплом граните набережной — не касалась, но тепло чувствовалось, и это тепло было точнее любого прикосновения. Мухи не кусали. Комаров ещё не было — июнь, засуха. Пух летел над водой, как снег в кино про зиму, только тёплый и медленный, и садился на воду, и вода несла его, и он не таял, а плыл, маленький белый путешественник на оранжевой реке.

Где-то далеко гудел завод — не тревожно, а ровно, как дыхание спящего великана. Трамвай на Кирова звенел на повороте — три звона, с интервалом в секунду, и каждый чуть ниже предыдущего, как будто трамвай устал и спускался по лестнице полутонов. Лёша записал это в блокнот. Даша смотрела, как он пишет, и думала: он не фотографирует, потому что фотография — это кадр, мгновение, вырванное из потока. А он записывает звук, потому что звук — это поток, это время, это движение. Фотография останавливает мир. Звук — позволяет ему течь.

— Ты в моменте, — тихо сказал Лёша, не отрывая глаз от реки.

— В моменте, — подтвердила Даша и впервые не добавила «но скоро надо будет домой, завтра смена, надо встать в семь». Она просто была. В моменте. И момент был тёплый, тёмнеющий, медленный, пахнущий рекой и пухом, и она не хотела, чтобы он заканчивался.

Глава 5

Код доступа

Август пришёл незаметно — как всегда в Челябинске, где лето не кончается, а обрывается. Ещё вчера было жарко, и сегодня жарко, но в воздухе что-то изменилось: свет стал ниже, тени длиннее, вечера прохладнее на один градус, на два, на три. Даша чувствовала это кожей — не как температуру, а как предупреждение: на исходе.

Лёша сказал, что уезжает. Не за обедом, не между делом — он пришёл в кофейню после смены, когда Даша пересчитывала кассу, и сел на высокий стул у стойки, и долго молчал, и она уже знала, что он молчит не просто так, что молчание — это прелюдия к чему-то, что он не хочет говорить, но должен.

— Даш, — сказал он наконец. — Меня зовут в Москву.

Не «я уезжаю» — «меня зовут». Она отметила это. Он не хотел звучать так, будто рвётся.

— Куда? — спросила она, хотя слышала.

— В звуковую лабораторию. Стажировка, грант, — он махнул рукой. — Не в этом суть. Суть в том, что там люди, которые знают, что делать с тем, что я записываю. Проект городской акустики. Им нужны записи, полевые, из разных городов. Челябинск — один из них.

— Надолго?

— На два месяца. Может, три. Может, дольше — если возьмут в постоянный состав. Не знаю, Даш. Честно — не знаю.

Даша кивала и улыбалась. Кивала и улыбалась. Кивала и улыбалась. Три раза — как мантра, как заклинание, как будто можно удержать ситуацию, если двигать головой достаточно ровно. А внутри что-то сжималось — не от ревности, не от обиды, а от страха. Страха, что всё вернётся. Телефон, лента, свайпы, пустота. Что лето было перерывом, паузой, исключением, а правило — серое, экранное, бесконечное. Что она вернётся к утрам, в которых первый экран, и вечерам, в которых последний экран, и между ними — день, который тоже экран.

— Даш, — сказал он вечером перед отъездом. Они стояли у входа в кофейню, и над дверью мигала вывеска: «КОФ». Буква «Е» не горела уже три года, и Лена говорила, что это придаёт кофейне «характер». Лёша смотрел на вывеску, и Даша смотрела на вывеску, и оба молчали, потому что «КОФ» — это не «КОФЕ», и отсутствие одной буквы меняет всё, как отсутствие одного человека меняет всё. — Даш, я не исчезну. Я просто буду в другом месте.

— Все так говорят, — сказала она, и это было жестоко, и она знала, что это жестоко, но не могла не сказать, потому что правда — это правда, даже когда она ранит.

— Я знаю, как это звучит. Но я не все.

Он достал из кармана маленькую карту памяти — флешку, почти допотопную,microSD в адаптере, потёртую, с наклейкой, на которой его почерк: «Для Даши».

— Здесь мой звуковой проект. Тот самый, про городские звуки. Я записывал в Челябинске всё лето. Там есть и наша кофейня, и трамваи на Кирова, и река, и… в общем, слушай. Когда будет тоскливо — слушай. Это не замена. Это не фотография, на которую ты смотришь и вспоминаешь. Это звук — ты слушаешь и попадаешь обратно. Туда. В момент. Это код доступа.

Даша взяла флешку. Она была тёплой от Лёшиных рук. Маленькая, почти невесомая — и от этого ещё более хрупкая, ещё более ценная. Она сжала её в кулаке, и металл впился в ладонь, и это было не больно, а точно.

Лёша уехал на следующий день. Даша не провожала его на вокзал — он не просил, и она не предложила, потому что знала: если поедет, то не сможет не заплакать, а плакать на вокзале — это слишком кинематографично, слишком ленточно, слишком экранно. Она стояла у входа в кофейню и смотрела, как трамвай на Кирова звенит на повороте, и думала: код доступа. Значит, дверь есть. Значит, можно вернуться.

Глава 6

Без фильтров

Первые дни без Лёши были чистой доской — белой, пугающей, не знаешь, с чего начать.

Даша работала. Закрывала смены, открывала смены, пересчитывала кассу, протирала стойку, мыла чашки, меняла фильтры в кофемашине — все эти маленькие действия, из которых состоит день бариста, и которые в сумме дают иллюзию занятости, но не дают заполнения. Руки заняты, голова пуста, сердце — где-то между.

Телефон вернулся. Не сразу — первые два дня Даша даже не вспоминала о нём, потому что был Лёша, вернее, его отсутствие, и отсутствие было громче любого уведомления. Но на третий день рука сама потянулась к полке, и экран загорелся, и лента поползла вниз, и свайпы вернулись, и уведомления посыпались, как мусор из перевёрнутого ведра: «вы пропустили 47 событий», «5 новых подписчиков», «ваше фото просмотрели 312 раз», «не забудьте — распродажа завершается через 6 часов». Но теперь каждый раз, когда она ныряла в экран, она чувствовала фальшь. Как будто на мир наложили фильтр: насыщенность плюс двадцать, контраст минус, улыбки добавлены, грусть удалена, повседневность — стёрта. Все happier, чем были на самом деле. Все в более красивых местах. Все с более красивыми людьми. Все едят более красивую еду. Лента была бесконечным глянцевым журналом, в котором не было ни одной неловкой страницы, ни одного смазанного кадра, ни одного лица без ретуши.

Она писала Лёше. Он отвечал — не сразу, но отвечал. Сообщения были короткие и без эмодзи: «Записал звук метро. Оно гудит как челябинский завод, только под землёй, и люди не слышат, потому что наушники». Или: «Здесь кофе хуже, а людей больше. Не понимаю, зачем так жить». Или: «Записал, как дворник метёт асфальт. Метла по асфальту — это шуршащий звук, а метла по плитке — царапающий. Один дворник — два разных саундтрека». Даша читала и слышала его голос — тихий, с лёгкой хрипотцой, как будто он всегда говорил на полтона тише, чем нужно, и от этого хотелось слушать внимательнее.