Ты- мое спасение

Бабушка засмеялась своим мелодичным смехом, запрокинув голову:

— Семен, если тебя тут буллят, и ты являешься грушей для битья, моргни два раза. SOS-сигнал.

Семён театрально схватился за сердце, а потом начал очень быстро закрывать и открывать глаза, изображая азбуку Морзе. Я пихнула его локтем в бок.

— Лерка, КамАЗ уже в пути, тормози, — фыркнул он, потирая бок.

Я лишь улыбнулась и махнула на него рукой, чувствуя, как внутри всё наполняется теплом.

— Лер, ну ты на следующее выступление меня-то хоть зови, — попыталась сделать строгое лицо бабушка, уперев руки в бока. — Если что, я тоже могу выйти на сцену, вот так!

Она отпустила мою руку, взяла меня под ладонь, и мы начали выполнять какие-то хаотичные, смешные танцевальные движения из её молодости. Я рассмеялась, запрокидывая голову, а тем временем она ловко вывернулась и подошла уже к Мише и Семену, хватая их за руки и заставляя кружиться вместе с ней.

Мы с Кирой чуть ли не валялись по полу от смеха, держась за животы. Даже вечно серьёзный Миша хохотал в голос, пытаясь отбиваться от бабушкиного напора. Семен веселился громче всех, пародируя балетные па.

— Ой, всё, ребята, хватит, — бабушка отошла в сторону, тяжело дыша, но счастливо улыбаясь. Она приложила руку к груди, словно пытаясь успокоить сердцебиение. — Не в том я уже возрасте, чтобы джагу-джагу танцевать перед молодёжью. Заряд энергии получила отменный! Она поправила идеальную укладку каре перед зеркалом. — Так, мне пора бежать, а то Анастасия Павловна заждалась. Мы с ней договорились созвониться и обсудить твое самочувствие после каникул, пока она не ушла домой на праздники.

— Ты пошла говорить с классной? Серьезно? — удивилась я.

— А что такого? Должна же я знать, кто мучает моего любимого ребенка, — подмигнула она. — Всё, бегу. Подождешь меня?

— Конечно.

Мы проводили её до лестницы. Когда звук её шагов затих внизу, Кира присвистнула:

— Вот это женщина. У меня бы язык не повернулся так подойти к историчке.

— Это моя бабушка. Ее почти весь город знает, — гордо сказала я, чувствуя, как усталость после концерта отступает куда-то на второй план.

В кабинете музыки было тихо и немного пыльно в свете дежурной лампы. Мы сгрудились вокруг старого пианино, разбирая сумки.

— Ну что, банда ГУП, гастроли окончены? — спросил Миша, падая на деревянный стул. Стул жалобно скрипнул под его весом. — Можно расходиться?

— Сейчас, секунду, — ответила я, оглядывая кабинет в поисках широкого шарфа, который скинула перед переодеванием.

Взгляд зацепился за верхнюю полку огромного дубового шкафа в углу, где мы хранили весь театральный реквизит. Там, среди сваленных в кучу нотных тетрадей и старых альбомов, лежала она. Большая, абсолютно черная фетровая шляпа с мягкими, слегка обвисшими полями.

Мои глаза загорелись тем самым озорным блеском, который так хорошо знал Семен.

— О, смотрите-ка, — протянула я медленно, делая шаг к шкафу. — Какая одинокая вещь...

Семен, который в этот момент завязывал шнурки, замер. Его инстинкты хищника сработали мгновенно. Он поднял голову, проследил за моим взглядом и тут же напрягся.

— Лапы прочь от головного убора, Иванкова, — процедил он, выпрямляясь. — Шляпа неприкосновенна. Я первый ее увидел еще на прошлой неделе, когда декорации носили.

— Ой, и что же теперь? — я подошла ближе. Полка была высоко, прямо над моей головой. Пришлось встать на цыпочки, потянувшись пальцами к фетру.

Это была роковая ошибка. В следующий миг огромная ладонь Семена опустилась мне чуть ниже пояса и без особых усилий подняла меня в воздух, переставляя в сторону, как шахматную фигуру.

— Сказано нельзя, значит нельзя, — ухмыльнулся он, вставая между мной и шкафом.

Но он недооценил мою решимость (или степень моей вредности). Пока он торжествующе поворачивался ко мне спиной, уверенный, что обезвредил угрозу, я сделала резкий выпад сбоку, нырнув ему под свободную руку. Мои пальцы сомкнулись на жестком крае полей. Я рывком стащила шляпу с полки.

— Есть контакт! — крикнула я и, прежде чем он успел развернуться, нахлобучила огромную шляпу себе на голову. Поля сползли на самые брови, закрыв половину лица.

Раздался тяжелый вздох. Семен развернулся так резко, что воздушная волна пошевелила волосы у меня на лбу.

— Отдай по-хорошему, — его голос стал низким, почти басом. Но теперь это звучало не угрожающе, а азартно.

— И не подумаю, — заявила я из-под фетра, стараясь придать голосу максимальную серьезность, хотя внутри всё дрожало от смеха.

Он не стал церемониться. Одним широким шагом он сократил расстояние между нами. Я даже не успела среагировать, как его пальцы зарылись в мои волосы под шляпой, крепко обхватывая затылок, и мягко, но настойчиво сняли трофей с моей головы.

Шляпа оказалась у него. Он прижал её к груди обеими руками, тяжело дыша, и посмотрел на меня сверху вниз с видом победителя.

— Смирись, Лерка, — выдохнул он, победно усмехаясь.

Я разочарованно фыркнула, уперев руки в бока. Поля шляпы закрывали ему глаза, отчего он выглядел одновременно грозно и комично.

— Ты невыносим.

— Зато шляпа теперь в безопасности, — парировал он, пытаясь поправить её на своей голове, но поля всё равно предательски сползали на нос. — Видишь? Мне она идет больше.

Я подошла к нему сзади и резко дернула шляпу на себя. Но тут прямо перед моим носом оказался кроссовок Семена. Он попытался достать меня ногой, но я ловко увернулась. Семен обернулся и обхватил меня двумя руками.

Миша и Кира, которые благоразумно ретировались к двери, наблюдая за нами, снова прыснули со смеху.

— Вы там не поубивайте друг друга, — сквозь смех выдавил Миша. — Если что, я скажу полиции, что вы сами начали дележ имущества.

— Помогите-е-е! — драматично простонала я, когда Семен приподнял меня над полом вместе со шляпой, лишая точки опоры.

— Лерка, отпусти шляпу! — прорычал он, но дыхание его уже сбилось от смеха и борьбы.

В какой-то момент мы потеряли равновесие и с грохотом рухнули на пол, чуть задев шкаф. Шляпа оказалась прижата между нашими телами. Мы лежали неподвижно несколько секунд, тяжело дыша, прежде чем Семен фыркнул мне прямо в макушку:

— Ненормальная. Она тебе даже не идет.

Я выбралась из-под него, села сверху и победоносно надела огромную шляпу себе на голову. Поля сползли мне на самые брови, закрыв половину лица.

— Идет. Теперь я здесь главный иллюзионист, — заявила я глухим голосом из-под фетра. — Видишь, исчезновение Леры Иванковой прошло успешно.

Семен снизу вверх посмотрел на меня, прищурился и вдруг рассмеялся — громко, искренне, запрокинув голову. Звук эхом отразился от стен пустой школы. Это был не тот смех, для сцены, а настоящий, живой.

Его веселье оказалось заразительным. Из моей груди вырвался сначала тихий смешок, потом еще один, пока я тоже не начала хохотать, уткнувшись лбом ему в плечо. Мы смеялись над абсурдностью ситуации: пятница, пустой кабинет музыки, два подростка катаются по пыльному полу из-за старой шляпы.

— Слезай, раздавишь, — наконец выдохнул он, пытаясь мягко сдвинуть меня бедром. Его голос все еще вибрировал от смеха.

— Не слезу, — пробубнила я, не поднимая головы. — Мне тут удобно.

— Ты тяжелее, чем кажешься, Иванкова.

— Это все грозный вид от шляпы. Он добавляет веса.

Он снова фыркнул, но вместо того чтобы скинуть меня, просто положил руки мне на талию и попытался приподнять меня. От прикосновения его прохладных пальцев к разгоряченной коже по телу побежали мурашки.

— Раздавишь реквизит, директор оштрафует, — усмехнулся он, слегка сжимая пальцы.

— Тогда плати компенсацию за моральный ущерб, — парировала я, наконец приподнимая голову. Поля шляпы съехали набок, и мир перекосился.

Семен привстал и усадил меня спиной к шкафу.

Он смотрел на меня снизу вверх, его лицо казалось совсем другим — серьезным и очень близким. Смех медленно угасал сам собой, оставляя после себя странную, звенящую неловкость. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле.

Чтобы скрыть внезапное смущение, я резко скатилась с него обратно на маты, возвращая шляпу ему.

— Ладно, великий магистр иллюзий, владей, — сказала я чуть громче, чем следовало, пряча внезапно охрипший голос. — Заслужил.

Семен сел ко мне плечом к плечу, потирая затылок, которым приложился об пол, и водрузил шляпу на свою голову. Она сидела на нем комично, почти закрывая уши.

— Идеально, — заявил он, подражая голосу какого-то аристократа. — Пойду завтра в ней на химию. Пусть химичка порадуется.

Я вытянула ноги вперед, наблюдая за ним.

— У тебя дома родители офигеют, если ты явишься в таком виде, — хихикнула я, чувствуя, как начинает заплетаться язык.

— А я скажу, что репетировал роль Копперфильда. И исчезну прямо из коридора.

— Главное, чтобы штаны остались... Иллюзионист без штанов — это перебор...

Сил смеяться уже не было, получился лишь тихий, сиплый выдох. Голова Семена в огромной черной шляпе поплыла перед глазами.

— Эй, — донесся его голос. Он ткнул меня пальцем в лоб. — Чудо в перьях. Ты вообще как? По-моему, у тебя бензин кончился.

Я подняла на него взгляд. Выглядела я наверняка ужасно: бледная, с синяками под глазами, которые не смог скрыть даже сценический макияж. — Батарейка села, — честно призналась я. — Совсем.

Он снял шляпу и задумчиво повертел её в руках.

— Так, ладно. Давай вставай, доходяга. Провожу тебя до выхода. Тебе же еще бабушку ждать.

— Ага. Только дай мне две минуты. Я просто посижу, — прошептала я, чувствуя, как начинает кружиться голова, стоит только поднять взгляд выше его плеча.

Глава 7

"Не разбивай мне сердце"

Бабушку я ждала достаточно долго. Я стояла на крыльце школы, ежась от ночного ветра, и потирала ладони друг о друга — не столько от холода, сколько пытаясь унять мелкую дрожь в пальцах. Адреналин, тащивший меня весь вечер на своих плечах, окончательно схлынул, оставив после себя звенящую пустоту и свинцовую тяжесть в ногах.

Наконец скрипнула тяжела металлическая дверь, и показалась бабушка Маша. Она шла быстро, цокая каблучками по замерзшему асфальту, и издали помахала мне рукой.

— Заждалась? Прости, Анастасия Павловна оказалась очень дотошной женщиной. Хвалила тебя, кстати. Говорит, характер сильный, если через такое прошла и всё равно на сцену вышла.

Я просто кивнула, забирая инициативу. Мы пошли привычным маршрутом: мимо школьной ограды, вдоль спящих пятиэтажек, через знакомый темный сквер.

Некоторое время мы молчали. Снег хрустел под ботинками, а фонари роняли на сугробы длинные желтые тени.

— Как таблетка? — спросила она наконец, искоса поглядывая на меня. — Действует?

— Вроде да. Голова почти не гудит. Просто... устала. Очень.

— Это отходняк, Лерок. Нормальная реакция организма. Ты сегодня выдала концерт высшей пробы: сначала организм пытался тебя убить изнутри мигренью, а потом ты заставила его прыгать и петь два часа. Он сейчас в шоке.

Я невольно хмыкнула. Описано было точно.

— Бабушка, зачем ты вообще приехала? Могла бы просто позвонить... Она остановилась, взяла меня за подбородок двумя пальцами и повернула мое лицо к свету фонаря, внимательно всматриваясь в глаза.

— Затем, что твоя мама умеет паниковать так громко, что заглушает суть проблемы. А проблема в том, что тебе нельзя так загоняться.

Она опустила руку, и мы двинулись дальше.

— И еще затем, чтобы увидеть твоих ребят.

— Увидела? — я пнула попавшийся под ноги ледяной комок.

— Еще как, — фыркнула бабушка. — Особенно этого твоего... Семена. Наглая морда, но энергетика мощная. Сразу видно — лидер. Вы с ним похожи.

Тут я напряглась. Шаг стал чуть быстрее.

— Чем это мы похожи? Тем, что оба дышать умеем?

— Юмор ваш этот дурацкий, когда все горит, — спокойно ответила она. — И умение взять зал за горло одной фразой. Он шутит — все смеются, ты командуешь — все бегут. Два сапога пара.

Мы свернули в наш двор.

— Бабушка, давай без этого, пожалуйста. Мне просто нужно было, чтобы кто-то пел вторым голосом. Он единственный, кто знает ноты.

— Ну конечно, — протянула она с сарказмом. — Именно поэтому вы там устроили рестлинг за старую шляпу. Высокие академические цели.

— Это была моя шляпа! — возмутилась я, радуясь смене темы. — Он ее первый со шкафа стащил!

— Девочка моя, — она мягко подтолкнула меня локтем в бок. — Я прожила много лет. Когда видишь двух таких ярких людей на одной сцене, всегда кажется, что между ними должна быть какая-то химия. Но запомни: не стоит опираться на того, кто может уйти первым, ладно?

...

Мы подошли к нашему подъезду. Я достала ключи.

— Поднимешься? Чай допьем, тот, сладкий.

— Нет, спасибо.

— Ну ладно, беги тогда.

— Таблетки пей строго по часам, поняла? Не геройствуй.

— Поняла.

Я поднялась на свой этаж. Ключ повернулся в замке слишком громко в тишине квартиры. Дома пахло жареной картошкой. Мама молча сидела на кухне перед чашкой остывшего чая. Увидев меня в коридоре, она просила:

— Ну, как самочувствие?

— Хорошо.

Она отвернулась от меня. Продолжение диалога не последовало.

Зайдя в комнату, я услышала тихий звук уведомления. Телефон лежал на заправленной кровати. Я включила экран, и, увидев имя отправителя, замерла, боясь спугнуть момент. Мне написал Семен:

— Лера, не дай бог бабушку не позовешь в понедельник.

Мои губы сами собой расползлись в широкой улыбке, а где-то глубоко в груди разлилось необъяснимое, щекочущее тепло. Он написал мне. Сам. После всего этого вечера он всё ещё думал о нас.

Я открыла наш чат и незамедлительно напечатала:

— А чего так?

Ответ пришел достаточно быстро:

— Она сказала и доказала, что классно танцует, а главное — любит это делать.

Я засмеялась в голос, но в меру, конечно. Смех словно выбил последний застрявший осколок льда из моего тела. Мне стало настолько хорошо, что головная боль испарилась окончательно, будто ее и не было. Осталась только приятная легкость и этот дурацкий диалог.

В ответ я написала ему три смеющихся смайлика. Он не унимался, сообщения посыпались одно за другим:

— Вот.

— Поэтому не разбивай мне сердце.

— Пригласи бабулю.

Я перечитывала эти короткие фразы, чувствуя, как глупая улыбка снова прилипает к лицу. Сердце забилось чуть быстрее. «Не разбивай мне сердце» — звучит слишком серьезно для шутки про танцы, или я просто выдаю желаемое за действительное?

Я немного подумала, и пальцы сами набрали текст:

— Обязательно!

— Нам можно и не выступать в принципе, ей сольный концерт устроить и все.

Отправила. Ответа от Семена не последовало, но я даже не обратила на это внимания. Экран телефона погас, оставив меня в полумраке комнаты, которая теперь казалась уютной, а не пустой.

Мне было достаточно того, что он сам, первый, написал мне сегодня. А если написал, значит вспомнил. Значит, там, под светом софитов, пока я объявляла номера, его взгляд хотя бы пару раз задерживался на мне. От одного этого осознания внутри растекалось густое, сладкое счастье. С ним сегодняшний день точно был прожит не зря.

Я прошмыгнула в ванную, приняла душ и переоделась в пижаму. Забравшись под одеяло, я положила телефон на грудь экраном вниз. Сегодня я победила. Я вытащила концерт, обманула всех своей бодростью и даже повеселилась, немного пообщалась с Семеном.

Но лежа в темноте, я понимала слова бабушки. Моя тяга к Семену пугала меня саму тем, насколько сильной она была. Это было похоже на зависимость: мне физически нужен был его взгляд на сцене, из-за кулис или во время репетиции. Когда он улыбался со сцены — мир становился цветным. Если бы он сегодня прошел мимо или ответил холодно, концерт превратился бы в пытку, а таблетки не сработали бы вовсе. Эта мысль о том, что мое самочувствие теперь зависит от настроения другого человека, была последней яркой вспышкой перед тем, как батарейка окончательно села.

Тепло в груди схлопнулось так же быстро, как и появилось. На смену пришла свинцовая тяжесть. Веки стали неподъемными, словно кто-то насыпал в них песка. Я перевернулась на бок, подтянув колени к животу.

«Какая же ты лицемерка», — пронеслось в голове за секунду до того, как сознание отключилось. Там, под светом софитов, пока Миша читал рэп, а зал смеялся над шутками Семена, я чувствовала себя живой. Почти счастливой. Я объявляла номера звонким голосом, махала руками, заставляя детей танцевать, и никто — абсолютно никто — не заметил, что внутри меня все еще сидит тот ледяной осколок с утра.

Я обманула их всех. Обманула Киру своим "все нормально". Обманула бабушку своей бодростью. И даже Семена... Ему ведь понравилась бабушка, ему весело, он пишет сообщения. А то, что у ведущей концерта глаза были стеклянными всего час назад, его не касается. Да и зачем ему это знать? У него свои проблемы, свой одиннадцатый класс, своя жизнь.

Свет софитов погас. Музыка стихла. Иллюзия спасения рассеялась вместе с темнотой зрительного зала. Здесь, в моей комнате, правила были другими. Здесь боль никуда не исчезла, она просто затаилась, свернувшись клубком где-то под ребрами, ожидая момента, когда действие таблеток закончится, чтобы вернуться с удвоенной силой.

Я провалилась в сон мгновенно, даже не успев дотянуться рукой до выключателя настольной лампы. Комната с плакатами любимого сериала поплыла и растворилась в вязкой, тяжелой темноте.

...Звук уведомления разрезал тишину — резкий, но почему-то приятный. Мне было тепло под тяжелым ватным одеялом. Не открывая глаз, я пошарила рукой по тумбочке и схватила телефон. Экран ослепил в темноте, но имя отправителя заставило светиться меня ярче экрана телефона. Семен.

Я открыла чат, чувствуя странную, звенящую легкость.

— Спишь?

Мои губы сами собой растянулись в улыбку. Он всё ещё там. Зацепился за наш диалог, не дал ему умереть. Я напечатала ответ, стараясь попадать по буквам сонными пальцами:

— Теперь нет.

— Сон, видимо, был не глубокий.

Ответ пришел через секунду:

— У всех после выступлений отходняк жесткий.

— Я тоже валяюсь долго.

— Спи давай, семиклассница. Завтра… ну уже сегодня, выходной, отдохнешь нормально.

От слова «выходной» внутри снова разлилось тепло. Не нужно вставать в семь утра. Не нужно идти в школу с ватной головой. Эта мысль успокаивала лучше любого снотворного.

Глаза снова начали слипаться, и я написала короткий ответ. Широкая улыбка все еще была на моем лице:

— Сплю.

Ответа не последовало, но я знала — он просто улыбается там, по ту сторону экрана, так же, как я сейчас. Счастье было таким густым и осязаемым, что казалось: стоит только протянуть руку сквозь темноту комнаты, и я коснусь его...

— Спи, — прошептала я сама себе, кладя телефон обратно экраном вниз.

Резкий сквозняк обжег обнаженную кожу шеи. Холод стал невыносимым. Я попыталась натянуть одеяло выше, но пальцы схватили пустоту. Одеяла не было.

Я резко распахнула глаза.

Темнота. Тишина. Часы на столе показывали 03:41.

Рука, которой я во сне тянулась к телефону, сжимала ледяную простыню. Меня колотило от холода — батарея под окном почти не грела, а форточка была приоткрыта. Само одеяло валялось на полу, куда я скинула его во сне.

Телефон лежал рядом на тумбочке, экран был абсолютно черным. Ни вибрации, ни подсветки. Мой палец машинально нажал кнопку блокировки. Пустой черный прямоугольник отразил мое бледное лицо в полумраке.

Это был всего лишь сон. Мозг, отравленный гормонами счастья после концерта, просто сгенерировал то, чего хотелось больше всего на свете.

Вчерашний вечер казался теперь кадрами из чужого кино. Там, на сцене, я была нужна. Здесь, в четырех стенах, правила были другими. Радость испарилась, оставив после себя лишь пустоту где-то под ребрами и физическую разбитость.

Сон был по-настоящему наполнен теплотой. Тем, чего мне не хватало. Я еще раз проверила телефон на наличие каких-либо сообщений. Напрасно, ничего не было. Только уведомление о доступном обновлении телефона, которое я не собиралась устанавливать.

Выходные обещали два дня тишины. Но для меня они означали два дня наедине с этой оглушающей пустотой. Я плотнее закуталась в тонкое одеяло, которое успела стянуть с пола. Легла, прижав колени к груди, и провалилась в сон.