Две стороны одной высоты

Влад Эверест

Две стороны одной высоты

Глава 1. Мясо и Тишина.

Высота 177.4. Ржевский выступ. Ноябрь 1942 года.

Смерть не имела лица, но у неё был запах. Она пахла старой ржавчиной, прокисшими щами и развороченным человеческим нутром.

Алексей лежал в жидкой кашице из ледяной воды и чернозема. Грязь была повсюду: под ногтями, в ушах, на зубах. Когда в сотне метров ударил тяжелый немецкий миномет, земля содрогнулась, как живое, избиваемое существо. Ударная волна прошла сквозь него, на мгновение остановив сердце.

— Живой? — прохрипел рядом старшина Егорыч.

Алексей не успел ответить. Следующая мина легла прямо в траншею, в десяти шагах левее. Вспышка ослепила, а затем наступил вакуум. Звук исчез, сменившись тонким, сводящим с ума писком.

Когда дым немного рассеялся, Алексей увидел то, что осталось от второй секции. Егорыча больше не было — его буквально размазало по бревенчатому накату блиндажа. Кусок челюсти с остатками седой бороды прилип к обледенелой балке, а по стенке траншеи медленно сползало что-то ярко-красное, дымящееся на ледяном воздухе.

Рядом, в месиве из гильз и разбитых ящиков, корчился Колька-связист. Ему было восемнадцать. Осколок вспорол ему живот, и теперь Колька с тихим, похожим на свист всхлипом пытался удержать свои внутренности. Синеватые петли кишечника, блестящие в тусклом свете ноябрьского дня, вываливались между его пальцев, смешиваясь с грязью траншеи. Колька смотрел на них с недоумением, будто не верил, что это происходит с ним.

— Лёха… больно… Лёха… — из его рта вместе со словами выплеснулась густая, темная кровь.

Алексей попытался подползти к нему, но над головой затрещало. «МГ-42» начал свою работу. Пули с противным «чпок» вгрызались в бруствер, выбивая щепу из тел тех, кто уже не мог чувствовать боли. Одну из них Алексей увидел четко: она попала в плечо уже мертвого Егорыча, и рука трупа дернулась, как в жутком приветствии, брызнув сукровицей на лицо Алексея.

Он вытер щеку рукавом ватника. Кровь была теплой, почти горячей. Это было единственное тепло на этой проклятой высоте.

Алексей. Память. Иркутская область. Тайга. Ноябрь 1938 года.

Мир был белым и тихим. Таким тихим, что Алексей слышал собственное дыхание, которое легким облачком таяло в морозном воздухе. Под ногами пели лыжи, прорезая девственный наст.

— Стой, — шепнул отец. — Видишь?

В двухстах шагах, за густыми лапами елей, стоял самец изюбря. Огромный, мощный, с рогами, похожими на ветви старого дуба. Зверь был воплощением жизни. Солнце, пробиваясь сквозь кроны, золотило его шкуру.

Алексей медленно поднял отцовскую винтовку. Приклад привычно лег в плечо, пахнущий ружейным маслом и старым деревом. В кружке прицела не было хаоса. Не было криков и запаха паленой шерсти. Только симметрия и покой.

Он нажал на спуск. Выстрел расколол тишину тайги, как тонкое стекло. Олень упал мгновенно. Алексей подошел к нему. Зверь лежал на чистом снегу, и единственным красным пятном была маленькая, аккуратная дырочка под лопаткой. Никакой грязи. Только чистая смерть.

Вечером в их избе пахло сушеными грибами и кедровыми орехами. Мать, в чистом платке, ставила на стол чугунок с наваристыми щами.

— Ешь, охотник, — улыбалась она, поглаживая его по голове. Рука её была мягкой и пахла свежим хлебом.

Алексей смотрел на огонь в печи и думал о том, что жизнь — это порядок. Что лес дает тебе ровно столько, сколько нужно для жизни. Он еще не знал, что через четыре года будет лежать в яме с мертвецами, мечтая о том, чтобы просто еще раз вдохнуть запах этого хлеба.

Курт. Память. Бавария. Окрестности Мюнхена. Июнь 1939 года.

Курт Штайнер поднял тяжелую литровую кружку. Пиво было ледяным, с плотной шапкой пены, которая осталась на его верхней губе. Друзья за столом хохотали, хлопая его по плечам.

— За лучшего стрелка полка! За нашего Курта! — кричал Ганс, его будущий наводчик, тогда еще просто веселый парень в тирольской шляпе.

Был полдень. Сад пивной «Золотой Лев» был залит солнцем. На столах стояли тарелки с белыми сосисками и сладкой горчицей. Воздух дрожал от аромата цветущих каштанов и дорогих сигар.

— Курт, — нежно позвала его Эльза. Она сидела рядом в нежно-голубом платье, которое подчеркивало её глаза. — Ты правда можешь попасть в яблоко с трехсот метров?

— В самую сердцевину, милая, — улыбнулся Курт. Он взял её руку. Пальцы у Курта были длинными, тонкими — пальцы пианиста или хирурга. — Стрельба — это искусство. Это триумф человеческой воли над пространством. Никакой суеты. Только воля.

Он посмотрел на свои руки. Они были идеально чистыми. Под ногтями — никакой грязи, на коже — дорогое мыло. Он верил, что война, если она придет, будет такой же: рыцарским поединком на расстоянии, где побеждает тот, чья воля и расчет тверже.

Курт не знал, что через три года эти же пальцы будут пытаться выковырять застрявшую гильзу из забитого песком патронника, пока рядом его друг Ганс будет визжать от боли, пытаясь запихнуть оторванную челюсть обратно в лицо.

Настоящее. Высота 177.4. Начало Охоты.

Обстрел внезапно прекратился. Наступила та самая жуткая тишина, которая на фронте страшнее любого взрыва. Дым лениво уползал в низину.

Алексей приподнял голову. Колька-связист затих. Он лежал с открытыми глазами, в которых отражалось серое, равнодушное небо. Его кишки на морозе уже начали покрываться тонкой ледяной коркой.

Вдруг звук. Короткий, сухой «щелк».

В двадцати метрах от Алексея из воронки попытался выбраться сержант Петренко. Едва его голова показалась над краем, как её буквально разнесло. Алексей увидел это в деталях: каска отлетела в сторону, а то, что было лицом Петренко, превратилось в розовый туман. Тело сержанта мешком рухнуло обратно.

Снайпер!

Алексей замер, вжавшись в грязь рядом с оторванной рукой Егорыча. Он понял это по звуку. Это не был случайный выстрел пехотинца. Пуля пришла точно в цель, несмотря на дым и ветер.

Через минуту еще один солдат, обезумевший от контузии, вскочил и побежал к лесу. Выстрел. Пуля попала ему в колено. Солдат упал, заходясь в крике. Второй выстрел — в другое колено.

— Сука… — прошептал Алексей. — Он не убивает. Он ловит на живца.

Снайпер на той стороне высоты явно развлекался. Он знал, что сейчас кто-то попытается вытащить раненого.

Алексей медленно, по миллиметру, начал притягивать к себе винтовку Мосина. Ствол был забит грязью, прицел заляпан кровью Егорыча. Он осторожно, зубами, вытянул край исподней рубахи и начал протирать линзу.

В окуляре прицела он увидел вершину холма. Там, среди битых кирпичей разрушенного хутора, что-то едва заметно блеснуло. Это был даже не блеск, а намек на него.

«Математика и воля, да?» — подумал Алексей, вспоминая слова отца о сердце.

Он не чувствовал страха. Только ледяную, обжигающую ненависть, которая была холоднее, чем грязь под его животом. Он перестал слышать стоны раненого солдата. Весь мир сузился до перекрестия прицела.

На той стороне, в пятистах метрах, Курт Штайнер плавно подвел марку прицела к голове очередного «Ивана». Он был спокоен. Он только что отпил из фляжки глоток остывшего эрзац-кофе.

В этот момент Алексей нажал на спуск.

Пуля ушла в цель, и в ту же секунду пуля Курта ударила в бруствер прямо перед лицом Алексея, осыпав его глаза острой, как бритва, ледяной крошкой.

Дуэль началась.

Глава 2. Искусство замерзаня.

Боль в глазах была такой, будто под веки насыпали битого стекла. Алексей лежал неподвижно, чувствуя, как по щекам ползут ледяные дорожки слез, мгновенно превращаясь в корку. Пуля немца, ударив в бруствер, превратила замерзшую грязь и лед в шрапнель.

Он не мог тереть глаза — руки были по локоть в липком месиве, перемешанном с кровью Егорыча. Алексей начал часто моргать, пробиваясь сквозь пелену. Каждый взмах ресниц отзывался режущей резью. Мир постепенно возвращался: серые сумерки, рваные края воронки и белесая кость, торчащая из остатков руки старшины.

— Лёха... ты это... живой? — раздался шепот сзади.

Алексей медленно повернул голову, превозмогая боль в затекшей шее. По траншее, притираясь спиной к мокрым бревнам, полз Сашка, которого в роте звали «Шкетом». Пацану едва исполнилось восемнадцать, лицо его было бледным, как у покойника, а губы посинели от холода.

— Назад, придурок, — прошипел Алексей, едва шевеля обветренными губами. — У него высота под прицелом. Каждую щель видит.

— Да ладно тебе, Лёх, там дым от воронки, не разглядит, — Шкет попытался улыбнуться, но зубы его начали выстукивать дробь. — Комбат приказал... говорит, если снайпера не заткнешь, к утру нас тут всех перещелкают, как крыс в мешке.

Шкет решил, что он умнее смерти. Он приподнялся на локтях, чтобы переползти через накат из бревен, который отделял одну секцию траншеи от другой.

— Ляг, мразь! — Алексей рванулся, чтобы схватить парня за штанину, но не успел.

Звук выстрела с той стороны был едва слышен за воем ветра, но результат был оглушительным. Пуля калибра 7.92 вошла в край стального шлема Шкета под углом.

Раздался противный, металлический «дзынь», сменившийся звуком лопающегося арбуза. Алексей увидел это в жутком замедлении: сталь каски не выдержала, её выгнуло наружу, а из-под края брызнул фонтан ярко-алой крови вперемешку с белыми хлопьями. Пуля не прошла навылет, она сорвала верхнюю часть черепной коробки вместе с кожей и волосами.

Шкет не умер сразу. Он рухнул обратно в траншею, прижав руки к тому месту, где только что был лоб. Он не кричал. Он издавал тонкий, свистящий звук, похожий на пение кипящего чайника. Его пальцы погружались в то, что осталось от мозга, а из пустых глазниц текла густая, перемешанная с грязью сукровица.

Алексей отвернулся, чувствуя, как к горлу подкатывает кислая желчь. Его вырвало прямо на ботинок мертвого Егорыча.

Курт Штайнер плавно отвел затвор своего «Маузера». Гильза, звякнув о камень, вылетела в сторону и зашипела, упав в грязную лужу. Курт вытащил из кармана чистый платок и аккуратно протер линзу прицела.

— Еще один, — равнодушно бросил он.

Рядом, привалившись спиной к куче битого кирпича, сидел Ганс. Он вскрывал штыком банку консервов. От банки шел густой запах жира и сои. Ганс подцепил кусок мяса грязным пальцем и отправил его в рот, громко чавкая.

— Ты ему полголовы снес, Курт, — ухмыльнулся Ганс, кивая в сторону советских позиций. — Я видел в бинокль. Мозги так и разлетелись. Красиво.

Курт поморщился. Его раздражала вульгарность Ганса. Для Курта это не было «красиво». Это было эффективно. Он посмотрел на свои руки — длинные, бледные пальцы были чисты, если не считать легкого налета пороховой гари.

— Это был ребенок, Ганс. Глупый ребенок, — сухо ответил Курт. — Но там есть другой. Тот, что выстрелил первым. Он не ребенок. Он ждет.

Курт прикрыл глаза. В памяти всплыл Мюнхенский университет, кабинет анатомии. Профессор Фогель тогда говорил: «Человеческое тело — это хрупкий механизм, который ломается от минимального воздействия в нужную точку».

Для Курта сейчас всё пространство перед ним было такой анатомической картой. Высота 177.4 была телом, а он — скальпелем.

— Ганс, приготовь осветительные, — приказал Курт. — Когда стемнеет, они полезут забирать своих мертвецов. Я хочу видеть каждое их движение.

Алексей. Память.

— Смотри, Алешка, это иван-чай, — тонкий голосок сестренки Нади звенел в прогретом лесу. — Если его правильно засушить, он зимой медом пахнет.

Они сидели на поляне. Надя аккуратно расправляла розовые лепестки между страниц старой книги. Алексей смотрел на её маленькие, чистые пальчики. Воздух был неподвижен, пахло хвоей и прогретой землей.

— А почему цветы умирают, когда их сушишь? — спросила она.

— Они не умирают, Надя. Они замирают. Сохраняют свою красоту для нас.

Настоящее.

Алексей открыл глаза. Запах меда исчез. Остался только смрад разложения и жженого пороха. Он посмотрел на Шкета. Тот больше не свистел. Он замер в неестественной позе, его руки так и остались вцепившимися в развороченную голову. Его тоже «засушило» — ледяным ноябрьским ветром.

Наступала ночь. Мороз крепчал, превращая грязь в траншее в твердый, как гранит, камень. Одежда на Алексее колом стояла от замерзшей влаги. Он понимал: если он останется здесь, немец выследит его первым же выстрелом с использованием ракеты.

Нужно было менять позицию. Но между его воронкой и более безопасным блиндажом было десять метров открытого пространства, простреливаемого насквозь.

Алексей посмотрел на тело Егорыча. Старшина был крупным мужчиной, его шинель, пропитанная кровью, уже застыла, превратившись в своеобразный панцирь.

— Прости, Егорыч... — прошептал Алексей.

Он начал медленно подтягивать к себе труп старшины. Коченелое тело двигалось с трудом, издавая глухие звуки, когда цеплялось за камни. Алексей буквально вполз под труп, используя мертвого друга как живой — вернее, мертвый — щит.

Он чувствовал затылком холодную, липкую щеку Егорыча. Запах смерти был настолько густым, что его хотелось жевать. Но это был единственный шанс. Накрывшись краем шинели мертвеца, Алексей начал по миллиметру дюйм за дюймом ползти в сторону лощины, таща на себе и винтовку, и тело товарища.

В небе с шипением расцвела осветительная ракета. Мир залило мертвенно-белым светом.

Алексей замер. Сердце колотилось о ребра так сильно, что ему казалось — немец услышит этот звук на вершине холма.

На той стороне Курт Штайнер прильнул к прицелу. Он видел груду тел внизу. Его взгляд скользнул по шинели Егорыча. Что-то было не так. Тень казалась слишком густой.

— Иван, ты там? — прошептал Курт.

Он плавно нажал на спуск. Выстрел разорвал тишину. Пуля вошла в спину мертвого Егорыча, прошла сквозь него и ударила Алексея в лопатку. Боль была такой, будто в спину воткнули раскаленный лом, но Алексей не позволил себе даже вскрикнуть. Он только сильнее вжался в холодную плоть старшины, чувствуя, как по его собственной спине потекла струйка новой, горячей крови.

Он продолжал лежать, притворяясь мертвым среди мертвых, пока ракета не погасла, погрузив высоту в непроглядную, ледяную тьму.

Глава 3. В тени мертвецов.

Пуля, прошедшая сквозь спину Егорыча, ударила Алексея в левую лопатку. Это не было похоже на киношную боль. Это был тупой, сокрушительный удар огромного раскаленного молота. Кость не выдержала, отозвавшись в голове сухим хрустом, похожим на звук ломающейся сухой ветки.

Алексей уткнулся лицом в шею Егорыча. Кожа старшины уже была ледяной, но из раны самого Алексея хлынуло тепло. Это была странная, пугающая близость: живая кровь смешивалась с застывшей, пытаясь согреть мертвеца. Алексей сжал зубы так, что эмаль заскрипела, а в глазах полыхнули красные искры. Он не имел права на крик. На этой высоте крик был приглашением на собственные похороны.

В небе с шипением «хлопнула» очередная ракета.

Мертвенно-белый, дрожащий свет залил поле боя. В этом свете всё стало плоским и жутким. Тела убитых казались черными провалами в сером снегу, а тени от разбитых танков вытянулись, как пальцы чудовищ. Алексей замер, перестав дышать. Магний в небе горел долго, с тихим свистом, выжигая сетчатку. Он видел прямо перед собой открытый глаз Егорыча — мутный, покрытый тонкой пленкой льда, в котором отражалась эта проклятая ракета.

Когда свет погас, наступила «световая слепота». Чернота стала абсолютной.

— Сейчас… — прохрипел Алексей.

Он начал выкапываться из-под Егорыча. Каждый рывок отзывался в спине вспышкой боли, от которой темнело в глазах. Он полз, толкая перед собой винтовку. Рука почти не слушалась, превратившись в тяжелый, чужой обрубок.

Курт Штайнер опустил ракетницу. В горле першило от химического дыма.

— Видишь что-нибудь? — спросил он, не оборачиваясь.

Ганс, прильнув к биноклю, довольно хмыкнул.

— Там, в лощине, один еще шевелится. Иван в серой шинели. Ноги перебиты, пытается доползти до воронки. Дай я его сниму?

— Оставь, — отрезал Курт. — Тратить патрон на подранка — непрофессионально.

— А я не из винтовки, — Ганс оскалился, обнажая желтые зубы. — Я из пулемета. Посмотрим, как он затанцует.

Ганс дотянулся до «МГ-42», установленного в амбразуре разрушенного кирпичного подвала. Короткая очередь вспорола тишину. Трассеры, как огненные спицы, прошили темноту лощины. Алексей, ползущий в сотне метров от цели Ганса, услышал, как пули рвут человеческую плоть. Раненый внизу закричал — тонко, по-женски, захлебываясь. Ганс засмеялся.

Курт отвернулся. Ему стало тошно. Не от криков — к ним он привык. Ему стало тошно от того, во что превращались его люди. Ганс больше не был солдатом. Он был мясником, которому нравилось ощущать власть над чужой агонией.

— Заткнись, Ганс, — тихо сказал Курт. — Слушай тишину. Тот, другой… он еще жив. Я чувствую, как он на меня смотрит. Даже в темноте.

Алексей полз через «ничью землю». Это был путь через ад. Он проталкивал свое тело между трупами, которые лежали здесь слоями. Под его ладонью что-то мягко чвакнуло — он оперся на развороченный живот солдата, из которого на мороз вывалилось содержимое. Алексей не отдернул руку. Чувства притупились. Остался только инстинкт.

Внезапно впереди послышался звук. Скрип сапога по подмерзшей грязи.

Алексей замер. В десяти шагах от него темная фигура склонилась над телом. Немец. Но не снайпер — мародер. Он деловито, как мясник на рынке, срезал финкой сапоги с советского офицера. Рядом с ним лежала сумка, уже набитая жетонами, часами и портсигарами.

Алексей почувствовал, как в нем вскипает ледяная ярость. Этот «падальщик» был тем, во что война превращала людей.

Немец повернулся, что-то почуяв. В тусклом свете звезд его лицо, обмотанное грязным шарфом, казалось маской. Он увидел Алексея и потянулся к кобуре.

Алексей рванулся вперед, забыв о боли в плече. Он навалился на немца всей массой, сбивая с ног. Они покатились по гнилой листве и трупам. Немец был силен, от него пахло эрзац-табаком и дешевым шнапсом. Его пальцы впились в горло Алексея, сдавливая гортань.

Алексей хрипел, чувствуя, как сознание уплывает. Он нащупал на поясе нож — старый, охотничий, с рукоятью из оленьего рога.

Он ударил снизу вверх. Лезвие вошло под челюсть немца, пробив язык и войдя в мозг. Немец дернулся, его глаза расширились, и он обдал лицо Алексея горячим, тошнотворно пахнущим фонтаном крови. Алексей не отпускал его, пока судороги не прекратились.

Он лежал на мертвом мародере, тяжело дыша, а кровь врага медленно остывала на его щеках, превращаясь в липкую маску.

В советских траншеях пахло махоркой и страхом. Когда Алексей ввалился в блиндаж, его едва не пристрелил часовой.

— Снайпер Говорков! — выплюнул Алексей вместе со сгустком крови. — К комбату.

Его привели в офицерский блиндаж. Там было тепло, горела коптилка из гильзы, а на столе стояла тарелка с тушенкой. За столом сидел старший лейтенант Савченко. Его форма была подозрительно чистой, а лицо — гладко выбритым. Савченко заведовал «чисткой» тылов.

Он посмотрел на Алексея с брезгливостью, как на грязное насекомое.

— Почему один? Где взвод? Где сержант Петренко? — голос Савченко был сухим и колючим.

— Мертвы, — отрезал Алексей, опираясь на край стола, чтобы не упасть. — Высоту держит «кукушка». Мастер. Если не снимем — завтра роту положат.

Савченко прищурился. Он подошел к Алексею и принюхался.

— От тебя несет спиртом, Говорков. И кровь… это не твоя кровь. Где ты был? Не к немцам ли ползал, чтобы шкуру спасти?

Савченко внезапно схватил Алексея за раненое плечо и сжал пальцы. Алексей взвыл, колени его подогнулись.

— Самострел? — прошипел Савченко. — Решил в госпиталь отлежаться, пока ребята землю грызут?

— Пуля… пуля немецкая… — прохрипел Алексей. — Сквозь труп прошла… проверь калибр, сука…

В блиндаж вошел комбат — старый, изможденный майор с глазами, в которых не осталось ничего, кроме бесконечной усталости.

— Оставь его, Савченко, — глухо сказал майор. — Видишь, он едва дышит.

— Майор, порядок требует… — начал было Савченко.

— Порядок требует, чтобы завтра мы взяли высоту, — перебил майор. Он посмотрел на Алексея. — Говорков, у тебя есть время до рассвета. Если немец жив — завтра я поведу людей в лоб. И ты пойдешь первым, с одной винтовкой на двоих. Понял?

Алексей вышел из блиндажа. Его трясло. Санитар наскоро перевязал ему плечо, наложив тугую повязку, которая уже через пять минут пропиталась красным.

Он нашел в углу траншеи каску Шкета. В ней всё еще виднелись остатки волос и запекшаяся корка. Алексей взял её, чувствуя холод металла. Это была его приманка.

Он знал, где ляжет.

Между линиями фронта, на самом склоне, застыл сгоревший танк. Его броня была черной от копоти, а внутри пахло жареным железом и сгоревшими людьми. Это было идеальное место. Немец не поверит, что кто-то выживет в этой железной печи под обстрелом.

Алексей забрался внутрь через нижний люк. Внутри было тесно и темно. Он устроился рядом с останками мехвода — от того остались только кости в обгоревшем комбинезоне.

Алексей выставил каску Шкета в смотровую щель, закрепив её на обломке рычага. Сам же он прильнул к узкой щели в маске орудия.

На востоке небо начало светлеть, становясь цвета грязного алюминия. Рассвет пришел холодным и тихим.

Алексей увидел, как на вершине холма, в руинах дома, шевельнулась кирпичная крошка. Курт Штайнер занимал позицию.

— Ну давай, математик, — прошептал Алексей, прижимаясь щекой к ледяному прикладу. — Посчитай это.

В прицеле Алексея медленно всплыли очертания немецкой оптики. Два охотника замерли, ожидая, когда солнце даст одному из них шанс убить другого.