Лабиринт Марка

7.

Галерея гудела, как растревоженный улей. Но вместо медового аромата в воздухе висела тяжелая, вязкая смесь из запаха масляных красок, дорогого парфюма и неприкрытого осуждения. Свет, профессионально выставленный куратором, падал на полотна Марка, выхватывая из полумрака буйство цвета и хаос форм. Он должен был льстить работам, но вместо этого казался холодным и безжалостным, словно свет в операционной, вскрывающий каждый изъян.

Марк стоял в стороне, у колонны из белого мрамора, держа в руке бокал с нетронутым шампанским. Он был одет в простой черный свитер и джинсы, нарочито выбиваясь из толпы гостей в дизайнерских нарядах и строгих костюмах. Он не хотел быть частью этого маскарада. Он был его причиной.

«...совершенно безвкусно. Кричащие цвета, никакой гармонии...» — донесся до него обрывок фразы от дамы в жемчугах, брезгливо морщившей нос.

«Говорят, он просто выплескивает свои комплексы. Это не искусство, это психотерапия за чужой счет», — вторил ей мужчина с холеными седыми висками, ценитель «настоящей живописи».

«А эта мазня? Мой пятилетний сын рисует лучше. Полная деградация...»

Марк слушал, не поворачивая головы. Каждое слово было маленьким, острым камнем, брошенным в его сторону. Но вместо того, чтобы уворачиваться, он подставлял им грудь. Он был готов. Это был его экзамен.

«Пусть говорят», — думал он, а в груди вместо обиды разгорался странный, холодный огонь. «Пусть ненавидят. Они не понимают, что их презрение — это тоже топливо. Они думают, что унижают меня, но на самом деле они закаляют сталь. Каждый их шепот, каждый косой взгляд — это ступенька, по которой я должен пройти. Это и есть путь. Путь через боль, через непонимание, через унижение — к чему-то настоящему. К той новой, выстраданной радости, о которой они даже не подозревают».

Он не искал их одобрения. Он искал катарсис. Он вывернул свою душу наизнанку и развесил ее на этих стенах, и теперь ждал приговора толпы. Их осуждение было подтверждением того, что он сделал все правильно — он задел их за живое, вторгся в их уютный мирок с чем-то диким, честным и неудобным.

Его взгляд скользнул по залу и остановился на центральной картине выставки. Той, которую он писал в лихорадочном бреду, смешивая краски со слезами и отчаянием.

На холсте была Анна.

Но это была не та Анна, которую знали другие — с ее светлой улыбкой и сияющими глазами. Это была Анна из его кошмаров и предчувствий. Ее фигура, написанная нежными, почти прозрачными мазками, казалась хрупкой, готовой раствориться в бушующем за ее спиной фоне из багровых и иссиня-черных тонов. Но главным было лицо.

Он помнил, как писал его. Рука двигалась сама, словно ведомая чужой волей. Он хотел запечатлеть ее красоту, ее свет, но кисть выводила иное. Черты ее лица были искажены гримасой невыносимой боли. Глаза, широко распахнутые, смотрели не на зрителя, а куда-то вглубь, в бездну страдания, которую ей только предстояло познать. Уголки губ были опущены в безмолвном крике, который застыл на холсте навечно.

Это было пророчество. Жестокое, неотвратимое предзнаменование будущих мук, которые он, сам того не ведая, готовил для нее. В тот момент, когда он писал это, он лишь смутно ощущал грядущую тьму. Теперь, глядя на картину сквозь призму их общей трагедии, он видел все ясно. Эта картина была не портретом. Это был приговор.

«Какая жестокость, — прошептала женщина, остановившаяся рядом с ним. — Так изуродовать такое прекрасное лицо... Он, должно быть, ненавидит ее».

Марк горько усмехнулся про себя.

«Если бы они только знали, как сильно я ее люблю», — подумал он, ощущая, как ледяные пальцы вины сжимают его сердце. «И как сильно эта любовь ее уничтожит».

Экзамен продолжался. И самой сложной его частью было смотреть в глаза нарисованной им боли и знать, что скоро она станет реальностью.

8.

Воздух в квартире Марка был густым и тяжелым, как перед грозой. Он потрескивал от невысказанных слов и сдерживаемых эмоций, которые, наконец, прорвались наружу, затопив все вокруг яростью и болью.

Анна стояла посреди гостиной, скрестив руки на груди. Ее поза была защитной, но глаза метали молнии. Каждый мускул на ее лице был напряжен. Марк застыл у окна, глядя на безразличные огни ночного города, но видел перед собой лишь ее искаженное гневом лицо.

— Я так больше не могу, Марк! — ее голос сорвался, пронзив тишину, как осколок стекла. — Я бьюсь о тебя, как о каменную стену! Ты ничего мне не рассказываешь. Что у тебя на душе? Что тебя гложет? Я живу с призраком, а не с человеком!

— А что ты хочешь услышать, Анна? — он резко обернулся. Его обычное спокойствие испарилось, оставив после себя холодную, колючую ярость. — Хочешь, чтобы я вываливал на тебя каждую свою проблему? Каждую мрачную мысль? Ты думаешь, тебе станет от этого легче?