Угнетённые: В километре от ада

Марк Логинов

Угнетённые: В километре от ада

Предисловие

Прошло два года с того дня, как я оставил позади дом и отправился в неизведанное.

Время пролетело так быстро, что в это сложно поверить.

Я предполагал начать работу над книгой сразу по возвращению с армии, но процесс растянулся на долгий год, и 90% написанного - это ретроспективное погружение, которым я загорелся в августе 2026 года, неожиданно для самого себя словив вдохновение, и заново открыв в себе способность писать, которую в душе уже считал безнадёжно утраченной.

Томас Манн написал Будденброков, когда ему было в 23 года.

Чего достиг я, сложный вопрос...

Но достаточно глупо равняться на исключение из правил, упрекая себя в том, что не достиг его высот. Ведь если б все это могли, то в чём была б сакральность?

Посредственность не существует без гения. Всему нужно своё мерило...

И я построил мировоззрение на анекдоте про ангела. В котором мужик спрашивает, зачем же он жил. А ангел отвечает какой-то пустяк, в зависимости от интерпретации анекдота.

***

Угнетённые в этой книге, разумеется, мы.

В километре от ада же - про расстояние, которое отделяло наши койки, где мы временами спали, от ядерных боеголовок, которые суть разрушитель миров.

Сомневаюсь, что мне удалось передать, каково это - лишиться собственной воли, и быть слепым и покорным инструментом для исполнения чужой.

Залезть в чужую шкуру невозможно физически - и понять, что же чувствовал и испытывал человек, лишь прочитав какие-то лаконичные заметки, являющие собой достаточно стерильное и субъективное восприятие.

У меня также присутствуют большие сомнения, что даже действующим лицам будет интересно перечитать их злоключения, тем паче облеченные в безэмоциональную литературную форму.

Так что, возможно, единственное полезное назначение написанного - хоть как-то отвлечь меня от работы, рутины, и изобразить что я видел, с поправкой на ожидание известного уровня культуры, и сделав скидку на моё достаточно ограниченное видение, в силу чего ни диалогов, ни живых портретов здесь почти что не будет, ведь я закрытый человек без очевидной предрасположенности к перу.

Разумеется, в книге будет не всё - что-то описывать мне попросту не хотелось, где-то сглаживались углы, а какие-то вещи были элементарно неинтересными, и это неизбежно, это же жизнь.

И всё, о чём я умолчал, что опустил или забыл, можете беспроблемно объяснить военной тайной.

Или же моей ленью, так как оба оправдания абсолютно валидны.

Предоставляю на суд.

Глава 1.

Начало.

Апрельские поля и Андрюха, Суетехник и КПП

- Тоже в Москву едешь?

- Да, в Москву.

Он протянул руку.

- Денис.

Я вежливо пожал её.

- Антон.

Он был крупным, морщинистым мужчиной с густыми бровями и темными волосами, чьи глаза под нависшими надбровными дугами смотрели угрюмо и пожалуй, свирепо.

- Брат есть?

- Есть.

- Данил?

- Нет.

- Саня?

- Нет.

- Паша?

- Влад, - говорю, чтобы отстал (см. утихомирился).

Он энергично подсаживается на соседнее место. Насупленно пыжится и смотрит прямо перед собой орлиным взором.

Чуть поворачивается корпусом. Взгляд всё ещё мертвый.

- А в Москву тебе зачем?

- Так просто, - помолчал. - по работе.

Он закивал.

- А кем работаешь?

Я усмехнулся.

- Пока никем... На вахту еду.

- А-а...

Сказал он и принялся теребить одной рукой пальцы другой.

Казалось, что ему нечего терять и что его лихорадит. Вскоре меня начало это напрягать. Его расспросы приняли весьма тревожный характер, и мне пришлось начать ему лгать, чтобы не сообщать уж о себе слишком много. Хотя ему в целом хватит и рейса.

- А у вас есть жена, дети?

Спросил я, чтобы дать ему понять, что я тоже способен на инициативу. Он заерзал.

- Нет, жены нет. Есть девушка.

Он покачнулся.

- Кореянка. Ей сорок четыре года. Моложе меня.

И принялся хмуриться со страшным усердием.

Каждую фразу он выпяливал, делая ударение на последний слог, и пыхтел, как паровоз. Дружелюбие его казалось скорее агрессивным, чем каким-то другим.

Но видимо ему пришло в голову, что это тема для разговора и он обратился ко мне с ещё одним ненавязчивым вопросом.

- А у тебя девушка есть?

Я улыбаюсь.

- Нет...

- А была?

- Да.

- Света?

- Нет.

- Оля?

- Нет.

- Ангелина?

- Даша, - говорю я, чтобы успокоить его (см. задобрить). Конечно, не было у меня никакой Даши. Отставить.

- А где она сейчас?

Его глаза чуть на лоб не залезли.

Я смеюсь.

- Да бог ее знает...

- Что, не общаетесь?

- Нет...

Он замолчал.

Но была у этого действия и обратная сторона, поэтому я на всякий случай убрал в карман наушники и телефон, после того, как он очень им заинтересовался и чуть носом в экран не залез, хотя мой аппарат дешёвый и старый, и я начал развлекаться тем что смотрел ему в глаза вообще не отводя свои.

Он что-то пыхтел и косил свои зенки. Его это видимо тоже начало беспокоить.

Я был готов сидеть там с ним и играть в эти игры кто кого пересидит вплоть до поезда, но тут какая-то старушка неподалеку забарахталась и мы выяснили, что она села на мокрое сиденье и он сразу поспешил к ней. Судя по всему, она была его матерью или кем-то ещё. Он постоял над ней такой же тучей, как некоторое время назад надо мной, затем погрузился в чтение какой-то фигни на стене и больше ко мне не возвращался.

Я перевёл его в разряд безопасных.

Снова достал наушники и погрузился в чтение про похождения генри чинаски.

Затем понял, что не могу сосредоточиться, и решил описать всё это безобразие нежданного социального контакта и дальше ждать поезда.

Он отправлялся лишь через час.

2.

Последняя фигня такого рода со мной случилась в сибе, на дембель.

В тот вечер мы с Андрюхой словили джекпот, сидя в этом отечественном паллиативе Макдональдса и уминая расслабленно бургеры, когда к нам подошёл мужик и стал просить на водку и превозносить нашу армию.

Был он очень навязчив, криклив и неугомонен, и меня это всё уже порядком достало, но Андрюха своей дипломатией всё порешал и мужик оставил нас в покое, после того как на просьбы мужика дать ему денег, он резонно заметил:

- Какие деньги? Мы солдаты... У нас самих ничего нет.

Так наш симбиоз и работал. Каждый из нас в своё время сдавал, и другой, словно цилиндры в двигателе, брал на себя решение проблемы, пока другой потихоньку возвращался в ресурс...

Во всяком случае, как я это видел.

Через минуту к нам подошли снова, уже люди неопределенной национальности, и стали втюхивать нам парфюм золотого яблока. Мы только что вышли из леса, а я и до этого успешно фильтровал информацию, и о золотом яблоке слышал впервые (это был конец 2025 года), но даже если б слышал и раньше, вряд ли бы заинтересовался духами, я думаю...

Короче говоря, и этому дали отворот поворот (см. несолоно хлебавши).

Армию мы оставили приблизительно с часик назад, поэтому я всё ещё был очень тревожным, и признался Андрюхе, что как-то меня это всё напрягает. Битой собаке только плеть покажи...

Он похлопал меня по плечу и сказал, что всё норм.

За нами заедет его кентафурик и отвезёт нас на последнюю ночёвку в сибе.

И после того, как я выяснил, что кентафурик его это сибирское воплощение Пола Уокера, и десять раз простился с жизнью ввиду скорости триста километров в час, которую этот Найджел Мэнселл благополучно удерживал зимой, в гололёд и в центре миллионника, мы оказались в тёплой бане некоего полковника, где был бильярд, холодильник, кресла, кровать... Даже раковина с туалетом, на минуточку, роскошь. Мы достали свои припасы и начали уничтожать (см. жрать).

И где-то к часу ночи наше бдение, в свободу которого я всё ещё не мог поверить, прекратилось. Мы как-то легли спать, и, разумеется, спали очень плохо, каждый раз просыпаясь и смотря на часы.

Два часа ночи...

Четыре утра...

Вот уже и шесть, так что можно вставать.

Мы съели торт и поехали на вокзал, поблагодарив благодетелей наших за это нежданное гостеприимство.

Впереди было три дня езды в поезде на верхней полке без книг и интернета. Кнопочный телефон, радио, и думы, думы, думы...

Без конца.

В Воронеже мы с Андрюхой расстались, не зная, когда увидимся снова. По иронии судьбы, больше года назад, мы так же с ним в Воронеже и познакомились, но при совершенно других обстоятельствах...

Тогда мы уезжали в неизвестность, в Сибирь, не знали друг друга и что нас ждёт, я ничего не умел и всего опасался...

Теперь, спустя 370 дней, спустя все поля, болезни, ранения, пот, кровь и грязь, мы возвращались домой. Мы были свободными. Мы были братьями.

Люблю тебя (читать - The best).

3.

Я сидел и писал, то, что подсказывает мне мозг, а сам не отрываясь думал о том, что ждёт меня в будущем, где нет ни опор, ни хоженых тропинок, есть только я и то, что я сделаю со своей жизнью, решения, которые приму...

В апреле, когда я повредил ногу в полях, наступив в темноте на колючую проволоку, здоровый кусман который валялся в траве, я лежал в санчасти, и смотрел Москва слезам не верит на старом телевизоре.

Это интересный фильм, хотя и грустный без меры. С психологической точки зрения, в первую очередь.

Тогда героини его отправились в столицу покорять её, да?

Я всегда относился к таким скептически, с насмешкой, иронией...

А теперь сам еду туда, где совершенно не подготовлена почва.

И планы мои основаны... Лишь на надежде. Не очень крепкая основа, не правда ли...

Я сидел и размышлял об этом, а вокруг меня бродили и разминали ноги редкие попутчики, периодически включался космический голос, сообщающий последние вести из мира безопасности, а впереди были новые люди, впечатления, обязанности а также и опыт...

В прошлый раз когда я уезжал, ничем хорошим это не кончилось.

Чуть не повесился от тоски в Питере, и вот, спустя три месяца, я еду снова, но в Москву.

Страхи и тревоги разъедали меня.

И, как всегда, в глубине души, я был в панике.

Пульс мой был, думаю, тоже космический.

Я занял свое место и погрузился в уныние.

4.

Полночь. В наушниках играет "Порнозвезда" ЛСП.

В пути мы всего два часа, а кажется, что все четыре.

За это время я посмотрел Пункт назначения и, видимо, подписался на второй, а по ассоциации ещё и на Факультет.

Есть определенная симпатичность в ужасах восьмидесятых, конечно.

Я раскладываю свою боковушку, на которую, естественно, кроме меня никто не претендует. Соседа сверху нет, как и должно быть. Я не помещаюсь на добрую треть.

Родная старая боковушка.

И без белья.

Рюкзак под голову, укрываюсь курткой, как бомж из назад в будущее газетой.

И жалею лишь о том, что не вернуть тех ощущений, которые были, когда ты укладывался спать на КПП.

Задницей прижимаешься к раскаленной батарее (если успел занять это козырное место упредив прапорщика), положив под свою непутевую голову подушку из бушлата и замотанного в него штык-ножа, со слипающимися глазами расшнуровав берцы и скинув бронежилет, кинув последний взгляд на казарму вдалеке, где всё ещё светятся редкие окна, ты погружаешься в тревожный, беспокойный сон на четыре часа. Обыкновенно меньше, естественно.

Батарея и кушетка, состоящая из тонкого слоя поролона, обтянутого кожей, располагались в прямой непосредственной близости от окна, так что оттуда всегда дул слабый сквозняк.

Если тебе не повезло, идёт снег. И ты знаешь, что сейчас тебе положено спать, а когда ты проснёшься и выпьешь кофе (если он у тебя ещё есть) - то, нацепив броник, ты пойдешь его убирать. В мрачном небе будут сиять тебе звёзды, в казарме в пятистах метрах от КПП бодрствуют твои друзья, стоящие в наряде по роте... Играет старое ненадёжное радио, дежурный лениво разгадывает кроссворды, а ты чистишь во тьме на своём участке снег, в ожидании завтрака, а там уже и смены наряда...

И вот как всё это объяснить и передать эту атмосферу тем, кто ни разу там не был?

Каково прийти в казарму после наряда, и первым же делом избавиться от бронежилета и шлема, сдав их под охрану товарищам, а затем пойти мыть берцы, пока дежурный по роте не позовёт тебя наконец сдавать оружие?

Каково надеть чистые, сухие, тёплые носки прямиком из сушилки, побриться и умыть свою грязную харю?

Мы редко принимали душ, и привыкли к такому.

Привыкли обходиться малым.

Мы держали своё лицо в чистоте, мыли ноги по вечерам в ледяной воде ногомойника, и уже казались посвежевшими до неприличия.

Сразу же вспоминается ещё одна ночь - моя первая ночь в апрельских полях, когда я, как обычно, с наряда, поехал в поля на нейтралке, в компании одного из наших лучших сержантов, и ещё одного прапора, который держал сигару в своих жёлтых зубах и подпрыгивал на каждой кочке с невозмутимейшим видом, словно моряк Попай, продолжая курить и периодически изрекать скрипучим голосом какие-то сентенции. Из телефона сержанта играл Ляпис Трубецкой и как ни странно Земфира, мы ехали долго и я случайно заснул у него на плече и мне было довольно неловко, когда я проснулся ближе к шести вечера на том же самом месте. На подъездах к нашей позиции в густом промозглом сибирском лесу нам встретился шлагбаум, где сидел очень грустный товарищ из моей группы. Созерцание моей рожи в окне нейтралки его несколько развеселило, он соизволил открыть нам дорогу, и мы немедленно встряли.

Тут нужно сделать паузу и заметить читателям, что это апрель. В Сибири.

И если вы сопоставите два этих факта, и подумаете, сколько там было снега зимой, думаю, и поймёте, какой масштаб приобрело его таяние по приходу весны.

Грязь была непролазная. Мы завязали по колено, рискуя каждый раз оставить казённые сапоги в грязи.

Наш мелкий каптер имел несчастье упасть туда в бронежилете, и целый день потом бегал в нижнем белье, пока вещи его сушились на солнышке.

Сержанта обругали выросшие из земли старшина и его заместитель, тот без пререканий согласился со всеми эпитетами по своему адресу, и меня немедленно мобилизовали на сбор говна и палок, так что мы общими усилиями понакидали брёвен под колёса машине и она всё-таки выползла из слоя грязи.

Следующей моей боевой задачей было перенести мусорную кучу из одного места в другое. Подальше в лес, чтобы видно не было то, что вследствие лени складировали неподобающе близко.

В эти полчаса я проклял и старшину, и судьбу и вообще всё на свете.

Берцы постепенно скрывались за убедительным слоем грязи, руки покрывались слоем липкого дерьма, и на форму тоже становилось больно смотреть.

К концу дня я принял решение переобуться уж в сапоги и оставить берцы, но только тогда, когда они уже составляли цельный кусок глины и грязи, и я очень надеялся, что в казарме я смогу это отмыть.

Сапоги же по итогу меня несколько подвели, но об этом чуть позже.

Ближе к вечеру старший сержант вручил мне канистру на 30 литров и отправил за соляркой в ближайший мобд (читай - машина обеспечения боевого дежурства).

Куда идти я не имел представления, и пошёл вперёд.

Идти имело смысл только по обочине, так как дорога, раскисшая под колёсами многочисленного транспорта, превратилась в болотистое месиво (см. хляби).

Сердобольные товарищи гбушники (читай - группа боевого управления), конечно, исправно засыпали её ветками елей, но сами понимаете, какую амортизирующую роль играли ветки, если на них наступит взрослый мужчина. И не один раз. Ну кувшинки, ей богу...

А я ещё и с канистрой шёл. Ещё и пустой.

Ещё и темнело...

Это означало, что путь назад будет по ещё сильнее провалившимся в грязь веткам, с полной канистрой, по безнадёжному сумраку.

Наконец я куда-то всё-таки выбрался и зрелище, вставшее передо мной было сравнимо лишь с панорамой из властелина колец.

Десятки мобдов, землянок, окопов и огневых точек, покрытых зелёными маскировочными сетями и окруженная заборами из колючей проволоки, и они были повсюду, сколько глаз только хватало. Вид был впечатляющий, а ведь это только наш дивизион, один!..

Но всё-таки работа не терпела, солнце садилось и я, успешно набрав полную канистру соляры (правда, не там и не у тех, но меня это мало волновало), направился обратно. В этом то и трудном походе я и наступил, подозреваю, на колючую проволоку, предательски размещённую на моём пути каким-то вредителем, а вообще благодетелем, так как две недели в госпитале это, конечно, была нужная передышка. Но это было потом.

Подцепив по пути на базу не только столбняк, но и двух товарищей из седьмой гпп (читай - группа подготовки и пуска), которые мне радостно рассказывали свои душераздирающие фантазии про женщин и торты.

На ужин было какое-то говно, и я уныло съел печеньки с маслом - благо, в них не было недостатка - отказавшись от основного блюда, и вообще те три дня провёл на яблочном соке и выданной коробке печенья. Ни есть перловку, ни мыть потом за ней котелок мне не особо хотелось, так что от этого удовольствия я отказался, благо, есть и не хотелось.

Но день в конце концов кончился, а в ту длинную ночь я, разумеется, был назначен истопником.

Поэтому после сонной и ленивой вечерней поверки все расползлись по своим нарам и забрались в спальные мешки, а я принялся нещадно топить обе жалкие печки.

Стресса добавляло и то, что старшина и прочая банда достали огурцы, колбасу и какой-то убийственный спирт, поэтому мне в очередной раз пришлось проявлять чудеса дипломатии, чтобы не демонстрировать свою ненависть к этим конченым кускам говна, тем паче что нога у меня уже забила тревогу.

Я переобулся в тапочки и наклеил пластырь, закончив на этом перевязочные мероприятия, и, записав, кого когда надо будить на посты, принялся сходить с ума в этом душном пекле, изредка вылезая из палатки, чтобы принести дров.

Искусством поддерживать огонь в достаточной степени я не владел, и поэтому регулярно носился на улицу, к мешку с бельем, взятым для растопки, и к концу своей смены сжёг с полсотни наволочек.

Мне было критически важно пережить эту ночь, и не получить звезды.

Старший сержант был достаточно убедителен, внушителен и доходчив, когда объяснял мне с осоловевшими от спирта глазами, что он со мной сделает, если проснётся от того, что его ногам, которыми он лежал к печке, будет слишком жарко, или голове слишком холодно.

И ночь в непосредственной близи с этим чучелом не могла не быть нервной, так что я очень тревожно бегал от одной печки к другой и проверял температуру и как она пышет.

В палатке было адски жарко, а снаружи адски холодно. По телевизору (который притащили наши контрактники) шла Жизнь по вызову 3.

Таким макаром я и развлекался пару часов, время от времени перебрасываясь парой слов с меняющими друг друга на посту парнями.

Будить их надо было с периодичностью, которую я уже благополучно забыл, но очень хорошо я помню, что разбудить их было почти невозможно. Все мы смеялись в детстве с Добрыни Никитича, который спит как убитый, но пацаны в армии спали только так, и добудиться до них было очень непросто.

Каждый раз, когда казалось, что ты его растолкал, и он открыл глаза, и даже сел, стоит тебе отвернуться, как он снова храпит, и добиться от них понимания происходящего задача достойная.

Особенно если будить тебе надо стокилограммового тувинца.

Но бог с ними, с дикарями больными.

Речь не о том.

Пока я задумчиво размышлял о том, что я делаю со своей жизнью, со смены пришли Суетехник и Фарид.

Больно и на них было смотреть - сосуды в глазах рубиново красные, вид понурый, помятый.

Командир их группы (гор - читай группа охраны и разведки) ещё и припечатал и отшлифовал это тем, что поставил бедного Суету заполнять документацию, и я как сейчас это помню - раскалённую печку, пышащую беспощадным жаром, мерное дыхание трёх десятков людей, помню вкус печенья с клубникой, которые мне отдал с барского плеча Муравей, и Суетехника, сидящего в полном облачении, бушлате и бронике за столом, и пишущего какую-то хрень, покорно и без жалоб. Он вообще не жаловался никогда. Он был слишком хорош для того, чтобы ныть. Слишком ясно мыслил. В отличии от, скажем, меня. Сложно было его не уважать, и его стойкость под ударами судьбы, которые потом вообще не пощадили его...

Мы ели с ним печенье и запивали это ледяной водой из стоящего в палатке наполовину заполненного твна (читай - термос войсковой носимый), и разговаривали за жизнь, изредка отвлекаясь на свои обязанности - я следил за огнём в двух печурках, а он выводил свои буквы в этом дерьме - и чувствовали, что невзирая на печки, настоящее братское тепло оно здесь.

В нас. И в нашей крепкой верной дружбе.

И нам от этого было значительно легче.

Вскоре после этого нашего любимого Суету - а его и правда любили все без исключения, благодаря его рассудительной флегматичности и поразительно располагающей благожелательности - перевели в очко. В Омск.

Мне довелось с ним ещё свидиться там, но прежнего, конечно же, никогда не вернуть.

И, быть может, так и надо.

Сейчас Слютик гнёт спину работая в полиции на дальнем севере. И я не знаю, насколько далеко распространяется рука моей дружбы, моей и - смею сказать за всех - всего нашего дивизиона, но я надеюсь, что мысль об этом всё же согревает его, при воспоминаниях о нашей службе и дружбе.

Что же, Слютик, Andamos!

5.

Забавно то, что я никогда не приезжал в Москву утром или днём, так как она никогда не было моим пунктом назначения. Только, единственно и исключительно ночью.

Глава 2.

Москва, ликёр и путь домой

Молниеносно разобравшись с метро, я нашёл нужный адрес и прошествовал в офис. Он был многообещающим - красивым, новым и дорогим. Девушка-менеджер космической привлекательности провела со мной деловую беседу и направила в хостел, приехав в который, я, честно говоря, немного разочаровался в реальности. Особенно учитывая то, что я рассчитывал увидеть, по рекламным картинкам.

Отличие этой дыры от армии в первую очередь было в том, что в последней было товарищество. Все были молодые, все друг другу друзья. Все в одной лодке, и у всех общий враг. Это же - свободный мир, где каждый сам за себя. К тому же разных возрастов и национальностей, в общем, зрелище было весьма удручающее.

Единственный человек, говорящий по русски здесь кроме меня, была женщина - администратор отеля.

С остальными было очень сложно. Я общался, естественно, с тувинцами в армии, но те хоть матов нахватались, а с этими уловить нить разговора было фонетически невозможно.

После некоторых проволочек, которые остудили последние мои намёки на энтузиазм, меня заселили в комнату с казахами. Напутствовала женщина меня следующим: ты только это, думай своей головой, я хочу сказать. Не верь всему, что говорят, просто последний парнишка, которого я к ним заселила, он съехал, они ему что-то ночью наговорили, запугали.. В общем, ничему не верь и ничего не бойся. Ладно?

И сделала глазки.

Ладно, как скажете...

Комнаты представляли собой порядка пяти двухъярусных кроватей армейской старости и с такими же трухлявыми матрасами и бельем.

Потолки были импровизированными, и потому отличались друг от друга в каждом помещении.