Филолог на курьих ножках

Мне стало неуютно. Я сама только что написала нечто подобное. Буквально слово в слово.

— Совпадение, — сказала я вслух. — Это просто совпадение.

Но мозг — дурацкий, предательский мозг — уже запустил цепочку. Я открыла исходный код страницы. Просто из любопытства. Просто потому что я филолог, а филологи любят докопаться до сути. Исходный код оказался… странным. Там не было обычных тегов. Ни html, ни head, ни body. Вместо этого — на первой строке было написано по-древнерусскому:

Отворися, сущее. Откройся, что есть.

Я моргнула. Страница не была html. Она была… чем-то другим. Текст плыл. Буквы шевелились, как червяки. Я потёрла глаза — может, это усталость? Нет, не усталость. На экране моего ноутбука, в окошке браузера, буквы действительно двигались. Медленно, как будто им было больно. И складывались в новые слова.

Ты ищешь, Анджелика. Ты всегда ищешь. Приходи. Улица Арбат, 13, квартира 9. Дверь откроется, если скажешь: «БУДИ».

У меня похолодели пальцы. Откуда сайт знает моё имя? Я захлопнула ноутбук. Резко, громко, так что крышка клацнула и эхо разнеслось по комнате. В соседней комнате за стенкой кто-то выругался. Я сидела в темноте — единственным источником света был тусклый уличный фонарь за окном, пробивающийся сквозь дешёвые шторы. Сердце колотилось где-то в горле.

— Это галлюцинации, — прошептала я. — От недосыпа. От четырёх чашек кофе. От дурацкой курсовой. Мне просто надо спать.

Я легла. Укрылась одеялом с головой, как в детстве, когда боялась темноты. Полежала. Перевернулась. Закрыла глаза. Открыла. Ноутбук молчал. Трещина на потолке всё так же напоминала карту неведомой страны. Я заснула под утро, когда за окном начали петь птицы, и снилось мне что-то тягучее, чёрное, с запахом болота и гниющих листьев. И кто-то в том сне говорил моим голосом: «буди». Но я не помнила этого наутро. А если бы помнила — всё равно бы пошла на Арбат. Потому что я филолог. А филологи не умеют оставлять вопросы без ответов. Даже когда ответы хотят их убить.

Утро наступило внезапно, как удар током. Будильник я проигнорировала. Потом проигнорировала второй. Третий, судя по всему, был где-то в другой вселенной, потому что я его даже не услышала. Проснулась я от того, что Света колотила в дверь ногой и орала:

— Варламова! Если ты не откроешь, я вызываю МЧС!

Я сползла с кровати, путаясь в одеяле, и открыла. Света ворвалась в комнату с двумя кофе из автомата в первом этаже — судя по запаху, уже остывшими — и пакетом булок.

— Ты выглядишь как зомби, — сообщила она с порога. — Срочно пей.

— Спасибо, — прохрипела я и отхлебнула. Горько. Вода из-под крана была бы вкуснее, но кофеин есть кофеин.

— Что случилось? Ты вчера не писала с одиннадцати.

— Писала. До часу ночи.

— Я о том, что после часу. Ты пропала.

Я села на кровать, обхватив кружку обеими руками, и посмотрела на закрытый ноутбук. Он стоял на столе, чёрный, блестящий, с отпечатками моих пальцев на крышке. Невинный. Безобидный. Только я теперь знала, что это не так.

— Света, — сказала я осторожно. — Ты когда-нибудь находила сайты, которых не существует?

Она замерла с булкой на полпути ко рту.

— В каком смысле?

— В прямом. Ты открываешь ссылку, а там… ну, буквы шевелятся. И сайт знает твоё имя. И приглашает тебя на Арбат, в какую-то квартиру. И для этого нужно сказать «буди».

Света медленно положила булку обратно в пакет.

— Лика. Ты… ты это серьёзно?

— Абсолютно.

— И ты хочешь сказать, что вчера, в час ночи, сидела и читала сайт с шевелящимися буквами, который звал тебя в гости?

— Да.

— И ты не выпила снотворное? Не курила ничего? Не нюхала?

— Света!

— Ладно-ладно, — она подняла руки. — Просто проверяю. У тебя бывает.

Я обиженно замолчала. Света вздохнула, отпила свой кофе, поморщилась — он действительно был ужасным — и села рядом со мной на кровать.

— Слушай, Варламова, — сказала она уже мягче. — Я тебя люблю. Правда. Но иногда мне кажется, что ты живёшь в своей голове больше, чем в реальном мире. Ты диплом пишешь, ты с Серафимом споришь, ты ночами не спишь, ты эти свои древние глаголы… Я не удивлена, что тебе начало что-то мерещиться.

— Мне не мерещилось.

— Ага. А шевелящиеся буквы — это норма?

— Для древнерусского — норма, — буркнула я. — Там вообще всё шевелилось.

Света закатила глаза — мастерски, с профессиональным драматизмом, которому позавидовал бы любой актёр МХАТа.

— Дорогая моя филологиня, — она взяла меня за плечи и развернула к себе. — Вот что я тебе скажу. Тебе нужно две вещи. Первое: выспаться. Не четыре часа, а нормально, человеческих восемь. Второе: развеяться. Сменить картинку. Потому что если ты ещё неделю проведёшь в этой комнате с трещиной на потолке, ты реально начнёшь разговаривать с берестяными грамотами.

— Я и так с ними разговариваю, — призналась я. — Иногда они отвечают.

Света сделала лицо, с которым хирург смотрит на аппендицит на последней стадии.

— Так. План. — Она встала и начала расхаживать по комнате, жестикулируя кофейной кружкой. — В эти выходные едем за город. Ко мне на дачу. Будем жечь шашлыки, пить вино и смотреть на звёзды. Никаких ноутбуков, никаких древних текстов, никаких шевелящихся букв. Только природа, алкоголь и моё гениальное общество.

— А если у меня дедлайн по плану?

— Плевать.

— Света, Серафим убьёт меня.

— Серафим — старый пердун, который полжизни просидел в архивах. Он забыл, как выглядит солнце. А ты молодая, красивая и не должна гнить за учебниками. — Она остановилась и посмотрела на меня с неожиданной серьёзностью. — Лика. Ты когда в последний раз была счастлива? По-настоящему, без напряга, без мысли о том, что надо что-то сделать, написать, доказать?

Я открыла рот. Закрыла. Потому что не помнила. Был момент на набережной? Когда Дима сказал «ты пугаешь меня, Варламова»? Или когда Серафим признал мою тему? Или… Или никогда.

— Вот, — констатировала Света. — Поэтому едем. И не спорь.

— А если я хочу сначала сходить на Арбат? — спросила я тихо. — В эту квартиру.

Света посмотрела на меня долгим взглядом. Очень долгим. Достаточно долгим, чтобы я почувствовала себя идиоткой.

— Ты серьёзно? — спросила она наконец.

— Любопытство.

— Любопытство убило кота.

— А удовлетворённость — воскресила, — парировала я.

— Лика. Ты не кот. Ты филолог с недосыпом и паранойей. Если ты пойдёшь на эту квартиру, там тебя либо обманут сектанты, либо ограбят, либо…

— Либо что?

— Либо ничего не будет, и ты просто потратишь время, которое могла бы потратить на шашлыки.

Я задумалась. Она была права. Чёрт возьми, она почти всегда была права, когда дело касалось бытовых вещей. В отличие от меня, Света умела отличать реальные проблемы от выдуманных. У неё был встроенный детектор бреда.

— Ладно, — сдалась я. — Едем за город. Но если я провалю диплом…

— Не провалишь. Ты гений.

— Я не гений.

— Ты гений, который слишком много думает, — Света чмокнула меня в лоб. — А теперь давай, собирайся. У тебя первая пара через сорок минут.

Я посмотрела на часы.

— БЛИН.

Через пятнадцать минут я была одета, накрашена (минимально — тушь и тоналка, потому что спать три часа в сутки не красит даже филологов), с рюкзаком, из которого торчал конспект по старославянскому, и на полпути к выходу. Света шла рядом, потягивая свой кофе и комментируя всё, что попадалось на пути: от дурацкой причёски Димы (он стоял на крыльце, лохматый и сонный, и махал нам рукой) до новой вывески на столовой.

— Тебе правда стоит с кем-нибудь переспать, — бросила она между делом, когда мы заворачивали за угол.

— Что?

— Я серьёзно. Ты напряжена как струна. Секс снимает стресс. Научно доказано.

— Света!

— Что «Света»? Димка вон смотрит на тебя как щенок на сосиску. А ты делаешь вид, что не замечаешь.

— Мы друзья.

— Угу. Самый страшный вид отношений.

Я ускорила шаг, чтобы она не видела моих щёк. Потому что они, кажется, покраснели. Это была не влюблённость. Это была просто… реакция на глупую шутку. Да. Точно.

Димка догнал нас у дверей аудитории.

— Вы чего такие оживлённые? — спросил он, заправляя за ухо вечно лезущую на глаза чёлку.

— Лика видела сайт с привидениями и теперь хочет на Арбат к сектантам, — отчеканила Света.

— Я НЕ ХОЧУ К СЕКТАНТАМ.

— А кто вчера в час ночи пялился на шевелящиеся буквы?

Димка перевёл взгляд с неё на меня. Я вздохнула.

— Это была научная гипотеза, — сказала я максимально сухо. — Которая не подтвердилась.

— Ну-ну, — хмыкнула Света и первой влетела в аудиторию, потому что звонок уже прозвенел, а препод по старославянскому, Марина Витальевна, не прощала опозданий.

Я вошла следом. Пара была обычной. Скучной. Марина Витальевна рассказывала про редуцированные гласные, которые падали в XI веке, и я механически конспектировала, хотя знала это всё со школы. Димка сидел рядом и рисовал на полях своего блокнота какой-то сложный биологический процесс — кажется, митоз. Света с журфака была в другом корпусе, на своей паре по теории массовых коммуникаций.

Всё было нормально. Всё было обычно. Только в голове у меня, где-то на задворках, скреблись буквы. Шевелились. Складывались в слово «буди». Я выгнала их. К полудню я почти убедила себя, что вчерашнее было плодом моего воображения. Недосып, диплом, Серафим со своим давлением — вот идеальный рецепт для небольшого галлюциногенного эпизода. У меня знакомая с психфака рассказывала, что в сессию люди видят странные вещи. Я не уникальна.

— Ты сегодня какая-то задумчивая, — заметил Дима на перемене.

— План пишу, — соврала я.

— Небось опять про сайт думаешь? — спросил он, и в голосе его не было насмешки. Только… интерес? Беспокойство?

— Нет, — сказала я твёрдо. — Забей.

Он пожал плечами и не стал лезть. Я была ему за это благодарна.

А вечером, когда Света ушла на свидание с каким-то фотографом, а Дима отправился в лабораторию кормить мышей, я осталась одна. В комнате. С ноутбуком. И я его не открыла. Честно. Почти. Я сидела на кровати, обняв подушку, и смотрела на чёрный экран. Внутри всё чесалось. Чесалось до жжения, до зуда в кончиках пальцев, до желания просто щёлкнуть крышкой и проверить — а существует ли он вообще, этот сайт, или я его выдумала? Вместо этого я взяла телефон. Нашла Диму в контактах. Написала:

«Ты правда думаешь, что я нормальная?»

Он ответил через минуту:

«Нет. Ты странная, Варламова. Но это твоя суперсила. Не глупи. Спокойной ночи»

Я улыбнулась. Легла. Закрыла глаза. И больше не открывала их до утра. Потому что завтра нужно было сдавать план. А послезавтра — ехать за город. А потом — жить дальше, учиться, спорить, доказывать, что слова имеют значение.

Глава 2. Спор с научруком до третьего часа ночи

Я должна была сдать план в пятницу к обеду. Я сдала его в четверг, в три часа ночи. Серафим Всеславович, судя по всему, спал не больше моего — потому что ответ пришёл через семнадцать минут. Я только успела налить себе чай (уже четвёртый за вечер) и уставиться в окно на тёмное общежитское небо, когда почта «дзынькнула». Я открыла письмо с таким чувством, с каким сапёр открывает капот неизвестной машины.

Анджелика. План — полное дерьмо. Приходите ко мне в кабинет сегодня в 18:00. Разговор есть. С. В.

— Полное дерьмо, — повторила я вслух. — Полное дерьмо? Я три дня его писала! Я перелопатила Успенского, я нашла три новых источника, я…

Стул рядом скрипнул. Катя, моя соседка-китаистка, оторвалась от своих иероглифов и посмотрела на меня с сочувствием.

— Медведев?

— Он.

— Соболезную.

Катя знала Серафима по общим курсам. Она была на год старше и уже успела защитить курсовую с тройкой, потому что «профессор Медведев считает, что китайские заимствования в древнерусском — это миф, а я считаю, что он просто не умеет читать иероглифы».

— Что делать? — спросила я.

— Идти. И брать с собой кофе. И, желательно, настойку валерианы. Для него.

— Для него?!

— Он тоже человек, — Катя пожала плечами. — Иногда.

Я выдохнула, закрыла ноутбук и рухнула лицом в подушку. Подушка пахла пылью и дешёвым порошком. Я хотела провалиться сквозь кровать, сквозь пол, сквозь фундамент общежития, прямо в московскую землю, и сидеть там, в темноте, пока всё не закончится. Но филологи не сидят в земле. Филологи встают, одеваются, пьют кофе и идут спорить с научруками. Даже когда очень не хочется. В 15:30 я была у дверей его кабинета. Третья парадная, второй этаж, дверь с табличкой «Медведев С. В., профессор». Табличка была старая, ещё советская, с выцветшими буквами. Я всегда думала, что это придаёт Серафиму Всеславовичу дополнительный шарм — как будто он здесь со времён Ломоносова. Я постучала.

— Войдите.

Голос — усталый, низкий, без интонаций. Я вошла. Кабинет Серафима Всеславовича был отдельным измерением. Книги. Книги везде. На полках, на столе, на подоконнике, на полу. Стояли штабелями, лежали стопками, торчали закладками. Пахло пылью, старыми страницами и — как я уже говорила — укропом. Не знаю, откуда брался этот запах, но он был неизменен, как сам профессор. Серафим Всеславович сидел за столом. Очки на самом носу, лысина блестит под лампой, свитер с потёртыми локтями — он всегда носил этот свитер, я подозреваю, у него их семь одинаковых.

— Садитесь, — кивнул он на стул.

Я села. Стул был жёстким, древним, с резной спинкой — наверное, ещё из дореволюционной мебели.

— Чай? — спросил он.

— Да, — сказала я, потому что отказываться от чая у Серафима Всеславовича — это как отказываться от причастия.

Он поднялся, налил из электрического чайника в две кружки. Себе — чёрный, мне — тоже чёрный, потому что он не признавал заварки с добавками. Подал. Я взяла. Отхлебнула. Обожглась. Как всегда.

— Ваш план, — начал он, садясь обратно. — Полное дерьмо.

— Вы уже писали.

— Я повторяю для тех, кто не понял.

Он раскрыл перед собой распечатку. Мою распечатку. С пометками красной ручкой — кажется, целая поэма была там накарябана на полях.

— Пункт второй, — прочитал он. — «Глагол «быти» как утверждение существования». Серьёзно? Вы это в каком классе проходили? В пятом?

— Это рабочее название, — стиснула я зубы.

— Рабочее? Ваша работа — это пересказ учебника для средней школы.

— Я добавила анализ берестяных грамот из Новгородской экспедиции 2018 года!

— Вы добавили цитату из статьи, где три предложения из этих грамот. И сделали вывод, который тянет на три, — он загнул палец, — нет, на два балла.

Я почувствовала, как краснею. Нет, не от смущения. От ярости. От той самой, живучей, древней, которая заставляла моих предков брать в руки мечи, когда слова заканчивались.

— Серафим Всеславович, — сказала я медленно, очень медленно. — Вы сами дали мне эту тему. Вы сами сказали: «глаголы бытия в древнерусских заклинательных текстах». Я предлагала тему про заклинания против змеиного укуса — вы отказали. Я предлагала про брачные заговоры — вы сказали «неприлично для девушки». Я предлагала про…

— Я помню.

— …про «язык мёртвых» — вы сказали, что это мистика и не наука.

— Это не наука.

— А это наука? — я ткнула пальцем в свой план. — Глагол «быти»? Это самое банальное, что можно было придумать!

Серафим Всеславович снял очки. Медленно, как будто снимал броню. И посмотрел на меня так, что у меня мурашки пошли по позвоночнику.

— Анджелика, — тихо сказал он. — Вы знаете, почему я дал вам эту тему?

— Потому что хотели меня наказать?

— Потому что вы умнее всех на потоке. И я хочу, чтобы вы это поняли.

Я замерла.

— Глагол «быти», — продолжал он, надевая очки обратно и возвращаясь к своему обычному, сухому тону. — Это не банально. Это фундаментально. Если вы сможете доказать, что древние использовали бытийные глаголы не просто как связку, а как самостоятельный акт творения — вы сделаете открытие. Слышите? Открытие. Не курсовую. Не диплом. Открытие.

У меня пересохло в горле.

— Но ваш план, — он взял распечатку и потряс ею в воздухе, — дерьмо. Потому что вы боитесь. Вы боитесь копнуть глубже. Вы остаётесь на поверхности, цитируете общеизвестные источники и боитесь спросить себя: а что, если это правда? Что, если слова реально работали?

— Я не боюсь, — сказала я. — Просто…

— Что?

— Если я признаю, что слова работают, — голос у меня вдруг сел, стал чужим, детским. — То зачем тогда всё это? Зачем наука? Зачем анализ? Зачем мы все тут, если можно просто сказать — и случится?

Серафим Всеславович посмотрел на меня долго. Очень долго. В кабинете было тихо — только часы тикали где-то на стене.

— А вы верите, Анджелика? — спросил он наконец. — Не как учёный. Как человек.

— Во что?

— В то, что слова — это сила.

Я открыла рот. Закрыла.

— Я не знаю, — сказала я честно.

— Вот это, — он кивнул. — И есть начало настоящего исследования. Не когда у вас есть ответ. А когда вы готовы его искать.

Он встал, подошёл к книжному шкафу, достал тонкую брошюру в серой обложке. Протянул мне. Я взяла.

«И. И. Срезневский. Мысли об истории русского языка. 1849».

— Это переиздание, — сказал он. — Там есть глава о заклинаниях. Прочтите. И подумайте.

— Но план…

— План переделаете. К понедельнику. — Он махнул рукой. — Идите. И выспитесь. Вы похожи на смерть.

Я встала. Взяла распечатку с его пометками. Взяла брошюру. У дверей обернулась.

— Серафим Всеславович.

— М-м?

— А вы верите? Что слова работают?

Он не ответил.

Только улыбнулся одними глазами — сухо, коротко, как будто щёлкнул выключателем.

— Спокойной ночи, Анджелика.

Я вышла в коридор и прислонилась спиной к стене. Было 18;30. Я пробыла у него почти четыре часа. Телефон вибрировал — сообщения от Светы («Ты где?») и от Димы («Корить тебя?»). Я не ответила. Вместо этого я достала телефон и открыла поисковик. Пальцы сами, без моего участия, набрали: «Институт Слова. Лаборатория прикладной лингвистики». Чёрный сайт с белыми буквами исчез. Вместо него — стандартная страница 404. «Страница не найдена». Ни шевелящихся букв. Ни приглашений. Ничего. Я нажала «назад» и снова — та же ошибка. Был ли он вообще? Или я его выдумала? Я пошла к выходу. В метро, на перекладных, в общежитие. Света ждала у дверей с пиццей.

— Ну? — спросила она, вручая мне кусок. — Убил?

— Почти.

— Но живая?

— Живая, — сказала я и укусила пиццу. Горячо. Солёно. Потрясающе.

Дима пришёл через полчаса с апельсиновым соком и пачкой печенья. Мы сидели в моей комнате втроём — Катя ушла ночевать к парню — и ели, и болтали, и я пыталась забыть про Серафима и его «что, если это правда». Но не могла. А в три часа ночи, когда Света уже спала на моей кровати (мы поделили её пополам, одеяла не хватило, ноги мёрзли), а Дима ушёл к себе на биофак, я всё-таки открыла ноутбук. Не в браузер. В вордовский файл. И написала в плане новый пункт.

Пункт 7. Глагол «буди» как акт творения реальности. Возможна ли магия слова? Вопросы без ответов.

Сохранила. Закрыла. Легла. Спала я плохо. Снились мне берестяные грамоты, которые светились в темноте и складывались в слова. Я не понимала, что они говорят. Но чувствовала, что это важно. Очень важно. Настолько, что можно умереть. В субботу Света разбудила меня в восемь утра. ВОСЕМЬ. УТРА. В СУББОТУ.

— Ты больная, — сообщила я, зарываясь лицом в подушку. — У тебя клиническое безумие.

— Вставай, — Света стащила с меня одеяло. — Мы идём в парк.

— В какой парк?

— В любой. На улице солнце. Ты зелёная, как болотная кикимора. Тебе нужен витамин D.

— Мне нужен сон.

— Спать будешь, когда умрёшь.

— Я уже почти умерла, — простонала я. — Серафим меня добил. Вчера в три ночи…

— Знаю-знаю, — она бросила на кровать мои джинсы и свитер. — Ты мне уже три раза рассказала. «Он сказал, что я умнее всех». «Он дал мне Срезневского». «Он спросил, верю ли я в магию слов». Слушай, если ты не перестанешь говорить о своём научруке как о духовном наставнике, я начну ревновать.

— Я не…

— Одевайся.

Я оделась. Солнце и правда было. Апрельское, ещё не жаркое, но уже не зимнее — такое, от которого щуришься и улыбаешься, даже если не хочется. Москва блестела лужами и набухшими почками. Пахло весной, сырой землёй и, кажется, шаурмой — хотя шаурма тут была ни при чём. Мы шли по бульвару, Света держала меня под руку и рассказывала про вчерашнее свидание с фотографом.

— …и он сказал, что я «слишком яркая для чёрно-белых снимков». Ты представляешь? Это был комплимент? Или он намекал, что я выгляжу как клоун?

— Комплимент, — зевнула я.

— Точно?

— Я филолог. Я разбираюсь в словах.

— Ты разбираешься в мёртвых словах. А это живые. Тут сложнее.

Я не стала спорить. Потому что, в общем-то, она была права. Парк встретил нас детским смехом, запахом хвои и бедными-несчастными утками, которые плавали в ещё не до конца очищенном пруду. Света потащила меня к ларьку с мороженым — розовому, похожему на маленький замок принцессы, если бы принцесса торговала пломбиром.

— Какое будешь? — спросила она, уже протягивая продавщице пятьсот рублей.

— Шоколадное.

— Скукотища. — Она взяла две порции: мне шоколадное, себе — фисташковое с противным зелёным цветом, напоминающим сцену из фильма про инопланетян. — На, ешь.

Мы сели на скамейку у фонтана. Фонтан ещё не работал — было рано, чистили, наверное. Вода стояла неподвижно, мутно-зелёная, с отражением облаков. Я лизала мороженое и смотрела на эту воду. И думала. О глаголе «буди». О том, что если его произнести, что-то может случиться. О квартире на Арбате, которая, возможно, существует. А возможно, нет.

— Выключай голову, — сказала Света, ткнув меня локтем в бок. — Я вижу, как ты думаешь. У тебя лицо становится каменным. Как у статуи «Родина-мать зовёт».

— У меня не каменное лицо.

— Каменное. И зубы скрипят.

— Это я мороженое жую.

— Мороженое не жуют, его лижут.

— А я жую.

— Ты ненормальная, — счастливым голосом констатировала Света и откусила половину своего фисташкового ужаса. — Поэтому я тебя и люблю.

Мы сидели молча. Солнце поднималось выше, и теперь грело по-настоящему — я сняла свою толстовку и осталась в футболке. Света копалась в телефоне, листая ленту.

— О, — сказала она внезапно. — Димка лайкнул моё фото.

— И что?

— Ничего. Просто он твоё вчерашнее не лайкнул.

— У меня нет вчерашнего фото.

— Вот именно.

Я закатила глаза.

— Света, прекрати.

— Что прекрати?

— Сводить нас. Мы друзья.

— Вы друзья, у которых химия на весь корпус. Я не слепая.

— Химия — это у биофака, — отрезала я. — А у нас — филология. Разные дисциплины.

Света хотела что-то ответить, но в этот момент телефон звякнул. Мой. Сообщение от неизвестного номера. Я открыла.

«БУДИ» — это не просто слово. Это ключ. И вы его уже почти произнесли, Анджелика. Не делайте этого. Ещё не время.

Я побелела. Света заметила.

— Лика? Что там?

— Ничего, — я убрала телефон в карман. — Спам.

— По твоему лицу не похоже, что спам.

— Реклама. Кредиты.

— Ты выглядишь так, будто увидела привидение.

— Мороженое слишком холодное, — сказала я и улыбнулась — широко, неестественно, так, что Света мне не поверила ни на секунду.

Но она не стала лезть. Потому что Света, при всей её дурашливости, умела чувствовать границы. Она просто взяла меня за руку и сказала:

— Пойдём, купим ещё. Тебе шоколадное, мне — клубничное. И никакой филологии. Хорошо?

— Хорошо, — сказала я.

Мы пошли.

Я не выключала телефон.