Сапфиры

Кэтрин Линн

Сапфиры

Пролог

19 мая 1943 года

Поздней майской ночью к дому подъехал автомобиль, осветив желтым рассеянным светом коричневый камень фасада. Когда фары погасли, а под колесами перестала шуршать подъездная дорожка, дверь автомобиля открылась, и из салона выпрыгнула невысокая девушка, прикрывая пшеничные завитые пряди бархатной широкополой шляпкой глубокого синего цвета в тон неприлично облегающего платья, в котором не принято торопиться. Только девушку это не останавливало – все еще сияя персиковым румянцем, ее щеки горели, а на глаза наворачивались слезы. Улыбка не сползала с ее лица до самой двери, пока она, мельтешащими шагами, стараясь не издавать лишнего шума, скрылась в глубине дома. Напоследок она одарила водителя автомобиля воздушным поцелуем.

Джозеф схватил отправленный поцелуй и прислонил его к гладко выбритой холодной щеке, не спуская томного взгляда с возлюбленной. Даже когда ее хрупкая фигура полностью растворилась в густой темноте коридора, он отчетливо чувствовал ее разгоряченное дыхание, а в ушах звучало биение ее сердца. Он знал, что сейчас она проскользнет в свою комнату, захлопнет дверь и подбежит к окну, чтобы проводить уезжающий черный «Астон Мартин», в салоне которого все еще витал запах ее цитрусового парфюма с металлическими нотками. Этот аромат плотно въелся в обивку кресла, напоминая Джозефу о том, как еще пару часов назад Сесиль, поджимая стопы, испуганно смеялась от рева мотора. И о том, какую ошибку он совершил, встретив ее.

– Как хрупка человеческая жизнь, – словно мяч для гольфа, бросил он в лобовое стекло, и лицо его прежде, чем погаснуть озарилось удрученной ухмылкой. – Но как великолепна! Я и забыл, каково это.

7 ноября 1942 года

Утренние солнечные лучи мягким светом озарили просторную спальню, где на кровати крепким сном спала Сесиль. Солнце коснулось кончика ее носа, отчего она поморщилась и с головой спряталась под одеяло.

Джозеф, услышав шелест шелковой ткани, встал из кресла, в котором провел всю ночь, не сомкнув глаз, и закрыл окно гобеленовыми шторами, погрузив комнату в легкий полумрак. Его пальцы еще какое-то время не отпускали плетеную текстуру ткани, словно пытаясь запомнить ощущения от прикосновения. Бросив взгляд на торчавшую из-под одеяла руку, он поспешил покинуть спальню.

Есть ему не хотелось, к тому же он всячески оттягивал момент приема пищи, занимая себя всеразличными заботами. Точнее сказать, Джозеф душил свою потребность и старался не думать о наступающем голоде, воспринимая постоянное давление в грудной клетке как нечто, с чем ему придется мириться всегда. «Вечно и бесконечно», – шелестело, как листья на ветру, в его голове. Теперь к этому прибавилась новая переменная – Сесиль.

Джозеф прошел на террасу арендуемого им дома и проверил почтовый ящик. Опустошив его, он вернулся в дом и расположился на стуле, перебирая почту руками, пока в его голове с той же отточенностью движений перебирались воспоминания предыдущего года. Ему казалось, что он уже почти научился жить с новым Джозефом, хищным и жаждущим – он практически усмирил его пылкий нрав, как на его пути встретился ветер, разрушивший так старательно выстраиваемую им башню вокруг самого себя. Почти как в сказке про трех поросят, только в его версии этой сказки волк возводил дома, чтобы защитить мир от волка.

Он бегло смотрел на рукописный текст с адресантами и откладывал в сторону все те, что подписывались неаккуратным, почти неразборчивым почерком, где каждая буква будто бы сломалась, прежде чем появится на бумаге. Джозеф откладывал их до тех пор, пока в его руке не оказался всего один конверт. Задержав на адресе взгляд, он поставил конверт на столе, а остальные спрятал в кармане своего пиджака. И все же мысли его не покидала их первая встреча: он уже почти ощутил запах угля на вокзале и услышал шум толпы, как тихий скрип двери, раздавшийся за спиной, вернул Джозефа в неприметную гостиную. Он обернулся, и его лицо озарила легкая улыбка, больше похожая на ухмылку.

– Ты уходил на охоту? – сонным голосом произнесла Сесиль и облокотилась о косяк.

Джозеф полностью развернулся к ней и опрокинул голову на ладонь, рассматривая струящийся сарафан. Он хотел соврать ей, сказать, что сыт, однако, взглянув в ее глаза, не смог – остатки человеческого держали его в узде, которая в скором времени обещала его задушить.

– Нет, – сипло ответил он. – Я оттягиваю… Силли, я не хочу, чтобы ты была свидетелем того, как… – он отвернулся к столу и схватил письмо. – Тебе пришло от сестры письмо. Это важнее.

– Так нельзя, Джозеф, – Сесиль покачала головой. – Ты мучаешь себя. Может быть, и мне стоит отказаться от еды?

– Ты сравниваешь то, что сравнивать нельзя.

– Как и ты.

Сесиль подошла к столу и взяла письмо из его рук. Джозеф невольно дернулся, но тут же скрыл пальцы в кармане пиджака, где зашелестели другие конверты. Сесиль перевела настороженный взгляд на пиджак, но тут же отвела его, переключившись на письмо.

– Надеюсь, там не будет плохих новостей, – с улыбкой произнесла она. – Я прочту в комнате, не хочу тебя смущать своим присутствием.

– Ты не смущаешь меня, – запротестовал Джозеф.

– Пока ты голоден – еще как, – она сжала письмо в кулаке. – Я не буду слушать, что здесь происходит, поэтому иди.

– Ты так спокойно говоришь об убийствах.

– Корова была тех же мыслей, сеньор Робертсон, только оказалась на тарелке в итоге. К тому же, чем меньше ты ешь, тем опаснее мне находиться рядом с тобой, и ты пренебрегаешь этим.

– Хитро, – Джозеф прищурился. – Но меня этим не пройдешь.

– Тогда я объявлю бойкот, – Сесиль недовольно фыркнула и топнула ногой. – Я не буду с тобой говорить и покидать свою комнату до тех пор, пока ты опасен для меня.

– Силли, не надо.

– Ничего не знаю, – Сесиль громко хлопнула дверью в спальню и закрыла дверь на ключ, оставив Джозефа наедине с самим собой.

От громкого щелчка на его лице проступила тяжелая ухмылка. Он все еще помнил, каково быть человеком, в отличие от той, что сотворила это с ним. Если бы он тогда не испугался последствий для своей семьи, то избавил бы мир от этого зла, не знающего ни сострадания, ни границ. Однако теперь все, что ему оставалось, – либо повиноваться инстинкту и наставлениям Сесиль и прослыть окончательно монстром, либо же довести себя до изнеможения и безумия, причинив ей боль.

– Не оставила мне выбора, – Джозеф поморщился и, поднявшись со стула, расправил пиджак. Он тихо подошел к двери и громко проговорил: – Я скоро вернусь, Силли.

Но она ничего не ответила. Она ответит только, когда он вернется. Когда он станет менее человечным, чем сейчас. Инстинкты заставляют вампиров пить кровь людей, но вместе с тем отнимают у них все то, что когда‑то делало вампиров людьми. Рано или поздно Джозефа настигнет эта участь – этот процесс неотвратим. Сама мысль об этом вызывала в нем неприязнь к его новой природе.

Скрытый от дневного света под зонтом, шляпой и плащом, Джозеф за время своего пребывания в деревне успел прослыть молчаливым чудаком, и, как бы ему ни хотелось, редкие любопытные взгляды часто преследовали его. Спасал только комендантский час, который он нарушал так часто, что патрульные уже перестали обращать на него внимания.

Почти десять лет он учился заново существовать и старался не убивать. Он пил кровь умерших людей в течение года, пока в один день его кожа не полопалась, а разум не затуманила лихорадка. Это было в 1929 году: тогда мертвого оказалось найти проще, чем живого, особенно в приграничных зонах. И он вновь послушал Эмилию, которая бросалась жизнями, словно покерными картами, беззаботно и расторопно растрачивала ресурсы. Джозеф перестал искать мертвецов, но каждый раз выбор жертвы заканчивался для него экзистенциальным ужасом. Пока еще он был способен его чувствовать. Пока еще он мог и радоваться. А когда он практически смирился, появилась Сесиль – она напомнила ему о том, что он все еще способен любить. Только это оказалась изначально проигрышная партия: Джозеф поддался эгоистичному наваждению и теперь не знал, в какой угол спрятаться. Только и прятаться особо не хотелось.

Как выбирать того, кому суждено сегодня не вернуться домой? Джозеф окинул взглядом женщину с девочкой, спешившей куда‑то. Оставить кроху сиротой или обречь мать на вечное горе? Джозеф помотал головой и глубже зарылся в поднятый ворот плаща. Нет, он не позволит себе такое. Чаще всего он выбирал одиноких, больных и пожилых – тех, кого бы поймал волк, будь они оленем. Только в месте, где он вынужден находиться, население и без того уменьшилось: многих забрала война. Здесь, на юге Франции, в крошечной неприметной деревушке, остались те, кто все еще надеется на то, что все закончится и многие вернутся в свои покинутые в спешке дома, чтобы вновь строить и возобновлять жизнь на руинах прошлого – болезненного и горестного. Разве мог он позволить себе лишить кого‑то этой эфемерной мечты? Как оказалось, мог.

У небольшого дома, ставшего временным прибежищем для прихожан разрушенной в соседнем поселении церкви, стояла старушка, державшаяся за забор сухой шершавой рукой.

– Мсье, – окликнула она его хриплым голосом. – Не подскажете, как мне найти здесь пастора? Говорят, он уже прибыл.

Джозеф приблизился к сгорбленной старушке и вежливо склонил голову.

– Прибыл, я проведу вас, – он протянул ей руку, сняв при этом кожаную перчатку. Солнечные лучи обожгли ладонь, но Джозеф и бровью не повел.

– Благодарю, – старушка бодро вложила свою руку в его холодную зудящую ладонь. – Надеюсь, успела.

– В самый раз, мадам…?

– Жизель Моррет, – старушка улыбнулась. – А вы?

– Мсье Робертсон к вашим услугам, – Джозеф с горечью усмехнулся. – Пройдемте, а то боюсь, что мы не застанем пастора.

– Конечно‑конечно, вы правы. Я так торопилась, боялась опоздать.

– Все успеется, – тихо ответил Джозеф, крепче сжав теплую пульсирующую ладонь.

19 мая 1943 года

Сесиль захлопнула дверь в комнату и прижалась к остывшему дереву спиной. Улыбка мигом сползла с ее лица, как только до уха донесся удаляющийся рев мотора, а вся наигранная легкость улетучилась. Без проступающей ямочки на правой щеке лицо теперь походило на отполированную фарфоровую статуэтку, застывшую во времени и покрывшуюся слоем пыли на полке. И только блеск в глазах, в котором поблескивали острые язычки блеска от уличного фонаря, все еще выдавали в Сесиль человека.

Она устало выдохнула, сняла бархатную шляпу и бросила ее на пол. Вместе со шляпой с волос соскользнул серебряный гребень, громко упав на пол. Сесиль отодвинула его носком туфли к шляпе. Длинные пряди рассыпались по плечам и спине, сделав девушку еще более похожей на статую.

Не включая освещения, Сесиль прошла вглубь комнаты, в самый угол, где стоял массивный телефон, успевший за время ее отсутствия в Риме покрыться слоем пыли. Сесиль провела пальцами по телефону, оставив две глянцевые полоски на нем. Пыль между пальцами оказалась шершавой, пахла песком и чем‑то спертым, отчего Сесиль невольно поморщилась и механическим движением обтерла пальцы о платье, глубоко погрузившись в свои мысли.

Джозеф поступил жестоко. По крайней мере, в голове Сесиль не укладывалось то, с какой холодностью он сообщил ей о своем отъезде, а следом, как ни в чем не бывало, смеялся и одаривал ее ласковыми словами. Все изменилось, как только появилась эта напыщенная француженка. Сесиль была уверена, что выстраиваемый ею с такой кропотливостью счастливый мир с Джозефом рассыпался карточным домиком с ее появлением – другого объяснения столь резкой перемены в возлюбленном не находилось.

Теплая ладонь легла на слегка округлившийся живот и мягко погладила его. Сесиль прошептала: «Я не позволю им с тобой так поступить. Они просто не понимают и боятся». Бросив взгляд на телефон, она нашла в себе силы и подняла тяжелую трубку, набрав еще недавно забытый номер.

– Семья Руссо, – раздался голос с грубым акцентом.

– Юрий, добрый вечер, это Сесиль, мне нужно поговорить с Элеонорой.

На том конце провода резко замолчали, и девушка уже была готова бросить трубку, однако спустя несколько томительных секунд тот же голос ответил:

– Одну минуту.

В трубке раздался громкий стук, от которого Сесиль нервно дернулась и покосилась на запертую дверь комнаты. Ее сердце вело отсчет до разговора, который был неизбежен и необходим, а ухо старалось уловить любой звук, отличный от шуршания. Наконец послышался тихий стук, и в трубку кто‑то громко выдохнул. Сесиль выпрямилась и натянула улыбку так, будто сестра в этот момент сидела прямо напротив нее.

– Нора, это Сесиль! – громко выкрикнула она.

– Я не глухая, – Элеонора отпустила тихий нервный смешок. – Ну, здравствуй, сестрица.

– Знаешь, я подумала, что мы давно не виделись, и я…

– Пропустила мою свадьбу, – обиженно фыркнула Элеонора. – Неужели тот герцог стоит того?

– Нора, прошу, прекрати, ты же знаешь из письма, что я застряла во Франции, тем более времена такие неспокойные.

– Судя по всему, сейчас ты в Риме?

– Да, вернулась вечером. Но здесь так страшно одной, ощущение, словно сам воздух пропитан электричеством.

Сесиль бросила взгляд на окно. Ночная тишина прерывалась редкими громкими голосами и свистом ветра.

– И ты хочешь навестить меня? – Элеонора слегка повысила тон. – Как раз в момент отъезда отца.

– Джозеф был вынужден уехать, и я подумала, что это отличный повод повидаться с сестрой. К тому же у меня есть много новостей, которыми я бы хотела поделиться лично.

– У меня тоже есть новости, – голос Элеоноры смягчился. – Надеюсь, адрес ты не забыла.

– Спасибо, Нора, – уголки губ Сесиль приподнялись.

– До встречи, – Элеонора повесила трубку.

Элеонора прислала приглашение на свадьбу, которая состоялась почти год назад, и теперь Сесиль чувствовала себя виноватой в том, что пропустила один из самых важных дней в жизни сестры. Джозеф предлагал отвезти ее в Италию, минуя патрули, однако Сесиль боялась не столько попасть под обстрелы, сколько встретиться со своей семьей, от которой она сбежала в объятия герцога.

Отец Сесиль, Лоренцо Сальвини, являлся человеком строгих нравов, воспитанным старой военной школой. Без такого внутреннего стержня он бы и не построил свою империю судостроения, но его желание держать все под контролем часто приводило к раздраю в семье. Все детство Нора и Силли наблюдали за тем, как отец, словно мозаику, разбирал характер их матери, со всей своей выученной жестокостью. Но она терпела его, потому что и сама причисляла себя к воспитанницам старой школы, позволяла истощать и унижать себя, при этом сохраняя свою стать. Длительное время никто даже не догадывался о том, что происходит за глухими дубовыми дверьми их дома.

«Мама сильнее отца, он ее боится, а потому и старается приструнить», – как‑то мимолетно бросила ей Элеонора, но даже по прошествии лет эта фраза не покидала голову девушки.

– Она всегда читала нам сказки на ночь, – Сесиль опустила взгляд на живот. – Помню, как однажды отец дал ей такую сильную пощечину, что кожа на ее лице пылала огнем несколько дней, но даже так мама читала нам, просто выбирала более грустные сказки. В тот день я узнала, что русалочка пожертвовала своей жизнью ради принца, так же как и мама пожертвовала всем ради нас. И когда она заболела, когда отец обвинял ее в сумасшествии, она всегда находила время для своих маленьких девочек.

Сесиль посмотрела в зеркало, стоявшее рядом с телефоном: в приглушенном свете она походила на мать сильнее обычного. Именно от нее ей достались светлые пшеничные пряди, светлые глаза и аккуратный узкий нос – ничего, что выдавало бы сицилийскую сеньориту в Сесиль, не проявилось. «Все южное забрала себе Нора, – поговаривал отец. – А ты, как и мать, бледная болезненная немка». Впрочем, Элеонору отец и вправду любил больше, вероятно, за то, что она больше подходила на роль наследницы, нежели младшая дочь. Этот факт не огорчал Сесиль; напротив, ее никогда не интересовал семейный бизнес, она лишь хотела спокойной обыкновенной жизни.

Воспоминания о матери немного отвлекли Сесиль от мыслей о возлюбленном, но, как только центр ее внимания сместился к ребенку, эти мысли тревожным вихрем захватили ее голову. Он обещал вернуться к ней, но не сообщил даты возвращения. А на все расспросы о срочности поездки он умело соскальзывал с темы и переводил разговор в более нейтральное русло. Джозеф скрывал от Сесиль что‑то важное, она чувствовала это, но никак не могла подловить его – настолько ловким он оказывался в сокрытии чего‑либо. Эта черта в нем больше всего не нравилась Сесиль: она готова была мириться с его природой, с его периодической отстраненностью и душевными муками, но к его скрытности она так и не смогла привыкнуть.

«Она должна узнать», – щелкнуло в голове Сесиль, будто наваждение. Она покосилась на гребень, но вместо того, чтобы поднять его, направилась к столу, включила настольную лампу и вынула из ящика листок с ручкой. Слова сами просились наружу, словно уже ждали момента, когда чернила польются тонкой контролируемой струйкой на шершавую желтоватую бумагу.

«Герцогине Марии Робертсон,

Ваша Милость, я прошу прощения за возможные ошибки в моем письме, однако, несмотря на то что я пишу это письмо на неродном для меня языке, я постараюсь вложить в него все самое важное.

Мадам, меня зовут Сесиль Сальвини, я дочь судостроителя Лоренцо Сальвини, выросшая на берегах Средиземного моря. Всю жизнь я наблюдала в своей семье разлад, прикрытый щедростью и иллюзией счастья. Еще будучи ребенком, я пообещала себе, что ни за что не повторю судьбу своей матери. Но как же, оказывается, хитра судьба!

Мы с вашим сыном, Джозефом Роберстоном, любим друг друга, но обстоятельства вынуждают и его, и меня жить в разлуке. Все дело в том, что под сердцем я ношу его ребенка, вашего наследника, и теперь нам угрожают расправой, если я не избавлюсь от этого ребенка. Но я не намерена делать этого, я буду защищать его любой ценой, несмотря на то, что наследником Джозефа он будет лишь номинально. Мы не состоим в браке, а потому я и не надеюсь на обретение титула ни для себя, ни для ребенка. Однако я позволила себе дерзость сообщить вам о происходящем в жизни вашего сына в надежде на вашу помощь. В качестве подтверждения своих слов я отправляю вам вместе с письмом кольцо с сапфиром – вашей фамильной ценностью. Также я прошу прощения за то, что позволила себе выгравировать на нем наши с Джозефом инициалы.

Я очень буду ждать ответного письма, пришлите его, пожалуйста, по адресу, указанному на конверте. И простите за то, что я так бесцеремонно отправила вам письмо, но, кроме вас, мне больше не к кому обратиться.

С благодарностью,

С. Сальвини».

Сесиль сняла с безымянного пальца кольцо и покрутила его в руках, рассматривая синие переливы камня. Дрожащими руками она обернула его вторым листом бумаги и сложила все в конверт, на оборотной стороне которого написала адрес дома Элеоноры. В строках адресата она указала примерный адрес и имя получателя, надеясь, что английская почта сможет доставить его. Запечатав конверт, Сесиль положила его в ящик стола.