Под закрытыми веками

Он сотворил препарат, который дал мне эту комнату, этот запах, этого «папу», который сидит и сжимает мою руку, и я верю. Я верю каждую ночь, пока действие препарата не закончится и я не проснусь на секунду раньше — и не увижу стык плитки, не почувствую формалин, не пойму: это всё ещё эксперимент.

Объект №5 всё ещё остаётся экспериментом.

Поезд в хорошо

Глава 1. Мы его нашли

Помню тот сон, который пугает меня по сей день. Одно я знала точно: мы шли и выбились из сил. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего, будто земля нарочно тянула нас вниз. Нас было восемь человек, восемь разных историй, которые слиплись в одну — историю того, как мы просто пытались выжить.

Со мной был старик, он шёл, опираясь на палку, и всё оглядывался, будто боялся, что позади что-то шевельнётся. Женщина в слишком большом пальто куталась в него, будто оно могло защитить не только от холода. Подросток прятал руки в рукава, чтобы скрыть дрожь. Двое малышей, которых вели за руки их родители, — в их лицах застыли непонимание и страх.

— Разве эта дорога ведёт к перрону? Нам всем нужно отдохнуть, — раздался голос отца малышей.

Никто не ответил, но сомнение в правильности пути сидело в каждом. А усталость подкашивала ноги. Мы шли не куда-то, а прочь. Прочь от того, что осталось позади — от города, который рушился и погибал, от улиц, где больше не было света, от холода, от которого мы все искали спасение. О катастрофе уже не говорили. Мы слышали только обрывки слухов, и в этих обрывках было одно слово, которое мы повторяли про себя, как молитву: поезд. Говорили, что он идёт в место, где можно жить спокойно. Что туда пускают не всех и нужны билеты. И если у тебя есть билет, ты сможешь снова жить без страха.

И вот мы вышли к рельсам, которые так долго искали. Перрон был просто полосой утоптанного снега, выступающей от леса к путям. Вокзала не было — ни стен, ни крыши, ни кассы. Только покосившаяся табличка с отвалившимися буквами и одинокая лавочка, старая, с облупившейся краской, будто её забыли здесь много лет назад.

Вокруг был мусор — обрывки газет, пустые консервные банки, тряпки, вмерзшие в снежные кучи. Птицы копошились в нём, деловито тыкая клювами, а рядом шныряли крысы — быстрые, бесшумные. Ветер гонял обрывки по снегу и обжигал щёки.

Мы подошли к лавочке и сели — ноги больше не держали. Под ногами захрустели пёстрые бумажки. Я потянулась и подняла несколько листовок.

— Это билеты! — вырвалось у меня.

— Не может быть! — загудели остальные, глядя на то, что было у меня в руках.

Билеты, которые мы так долго и отчаянно искали, просто лежали среди мусора, припорошённые снегом, прямо у нас под ногами.

Все стали осматриваться и копаться в мусоре. Каждый нашёл себе билет. Значит мы нашли тот самый перрон, где всем давали шанс на жизнь. Значит, нас пустят туда, где можно снова быть в безопасности.

Я перевернула свой билет. На обратной стороне чёткими чёрными буквами было написано:

«ТУТ БУДЕТ ХОРОШО

Поезд ждёт вас каждое 3-е воскресенье месяца в 16:00»

Сзади подошёл старик и вслух озвучил мою мысль, держа билет перед собой:

— Знать бы ещё, хоть какой сегодня день недели…

Донёсся звук — тяжёлый, скрежещущий вздох металла. Мы действительно услышали, как приближается поезд. Он ещё не показался из-за поворота, но рельсы уже вибрировали, передавая этот звук прямо в подошвы ботинок, будто земля хотела нас предупредить. Но мы не слушали. Мы были слишком уставшими, чтобы сомневаться.

Он был чёрным, но поверх этой черноты лежала толстая корка заснеженной грязи. Снег налип на борта, на окна, на трубы — и казалось, что поезд не едет, а продирается сквозь саму зиму, разрывая её, как плотную ткань.

Это был паровоз — единственный, кто мог жить в этом новом мире, где электричество давно стало сказкой. Из трубы валил густой, жирный дым, смешиваясь с паром, и этот пар тут же оседал инеем на всём, до чего касался.

Двери со скрежетом открылись, когда поезд остановился. Звук был такой, будто металл стонал от усталости. Мы торопись подняться внутрь, будто боялись, что он уйдёт без нас, растворится в снежной мгле, как мираж. Кто-то споткнулся на ступеньке, кто-то помог подняться — руки хватали друг друга крепче, чем нужно, пальцы впивались в плечи, в рукава, в ремни рюкзаков. Мы не хотели никого потерять на этом пороге.

Внутри пахло иначе, чем снаружи. Там не было свежего воздуха, там была старая, застоявшаяся жизнь: пыль, осевшая годами, запах пота, пролитого чая, чужих страхов. Вагон действительно напоминал старую электричку, но теперь это сходство казалось издевательским — будто кто-то взял привычный мир и вывернул его наизнанку. Облупившаяся зелёная краска на стенах, погнутые поручни, сиденья с прорезанной обивкой, из которой торчала серая вата, похожая на грязный снег. Над головами тускло горели редкие лампы — их свет был жёлтым, болезненным, будто сам вагон был болен и этот свет — его лихорадочным жаром. Двери с лязгом закрылись, отрезая нас от перрона. Поезд дёрнулся, потом ещё раз, и покатился вперёд, набирая ход. Мы прильнули к окнам — хотелось убедиться, что это не сон, что мы действительно уезжаем.

И только отсюда, из окон вагона, мы увидели перрон целиком.

Билеты лежали не просто в мусоре. Они были рассыпаны у груды тел. Точнее, того, что от них осталось: обглоданные, выбеленные морозом кости, сваленные в бесформенную кучу под снегом. Кое-где ещё держались лоскуты ткани, прилипшие к рёбрам, но в основном — только кости, серые и жёлтые, перемешанные с мусором, словно кто-то небрежно смешал строительный хлам с человеческими останками. И ни одного черепа.

Мы ничего не заподозрили. Голод и надежда на спасение сделали нас слепыми.

Мы стояли у окон, прижавшись лбами к холодному стеклу, и молчали. Даже дети притихли, почувствовав, как изменилось настроение взрослых. Старик тихо выдохнул, и его дыхание на мгновение затуманило стекло, будто он пытался стереть то, что видел.

Эти билеты были приманкой. И теперь мы ехали туда, где будет хорошо, — только кому именно, мы не знали.

Прошло около часа. Поезд довольно быстро набрал скорость, потом ход выровнялся, и мерный стук колёс начал понемногу стирать ужас, превращая его в тяжёлую, вязкую усталость. Внутри вагон напоминал старую электричку из прошлой жизни — только теперь она выглядела так, будто её долго колотили, а потом коекак подлатали. На стенах облупилась зелёная краска, поручни перекосились, сиденья были исполосованы, из прорезов торчала серая вата — как грязный снег, намертво въевшийся в ткань. Над головой тускло светили редкие лампы: их жёлтый свет казался болезненным, словно сам вагон тяжело болел.

Воздух был холодным, но не свежим — он стоял неподвижно, пах ржавчиной, старой пылью и чемто затхлым, будто поезд годами гнил на запасном пути, а потом его просто выкатили на рельсы, даже не подумав проветрить. Сквозняк гулял по вагону, выстуживая ноги, и холод будто забирался под кожу, добираясь до самых костей.

Наша группа сбилась в кучу и села на уцелевшие скамейки — плотно, плечо к плечу, чтобы хоть немного сберечь тепло. Восемь человек, восемь теней в дрожащем свете ламп. Старик положил палку на колени и прикрыл глаза, но пальцы попрежнему крепко сжимали дерево — будто даже во сне он боялся потерять опору. Подросток свернулся калачиком, подтянув колени к груди, и почти растворился в тёмном углу сиденья. Женщина в большом пальто прислонилась к стене и тут же сползла чуть ниже, сдавшись тяжести, которую больше не могла держать. Двое малышей, которых раньше вели за руки, теперь сидели на полу между родителями, прижавшись к их коленям, и смотрели на мир снизу — на ботинки, на ржавые стыки пола, на тени, пляшущие в свете ламп.

Наступала ночь. Свет ламп померк, и за окнами не осталось ничего, кроме черноты — лишь изредка мелькали обломки зданий да густой лес. Постепенно голоса затихли. Сначала умолк старик: его голова чуть склонилась набок, дыхание стало ровным. Потом задремала женщина — пальцы, сжимавшие пальто, чуть расслабились. Подросток, будто дождавшись, когда взрослые перестанут за ним следить, позволил себе окончательно обмякнуть. Даже малыши, посидев неподвижно, начали клевать носом: их маленькие головы то и дело падали вперёд, они вздрагивали и снова пытались держаться прямо — но сон оказался сильнее.

Скоро почти все дремали. Ктото всхрапывал, ктото вздыхал во сне, ктото бормотал чтото неразборчивое. Только я не могла уснуть. Я сидела, вжавшись в жёсткое сиденье, и смотрела то на спящих, то в тёмное окно, где моё отражение сливалось с ночной тьмой. Мне казалось, что, если я закрою глаза хоть на минуту, поезд унесёт нас туда, откуда нет возврата.

Но усталость брала своё. Веки тяжелели, мысли путались, и даже страх становился какимто далёким, будто ехал в другом вагоне. Я чувствовала, как меня тянет вниз, в тёплую глухую тишину, где не нужно ни думать, ни бояться.

И в тот момент, когда я почти сдалась, когда мир начал расплываться перед глазами, в глубине вагона чтото щёлкнуло. Тихий, почти незаметный звук — будто ктото повернул выключатель. На секунду мелькнула вспышка и тут же погасла. В дальнем конце вагона, там, где темнота сгущалась в непроглядную массу, на мгновение проступил силуэт — высокий, неестественно прямой, будто не человек, а чтото, старающееся походить на человека.

Я вгляделась, но темнота снова поглотила угол, и теперь там не было ничего, кроме ржавых стен и пустых сидений. Может, это просто игра света. Или усталость. Или мой собственный страх, наконец нашедший себе форму.

Я глубоко вздохнула, пытаясь отогнать наваждение, и перевела взгляд на группу. Все спали. И только старик в ужасе смотрел на меня. Он тоже это видел.

«Мы просто едем в хорошее место, — прошептала я себе, повторяя слова с билета. — Тут будет хорошо». Но теперь фраза звучала не как обещание, а как заклинание, которое я твердила, чтобы не сойти с ума.

Поезд стучал колёсами, унося нас всё дальше в темноту.