Правила его игры

Роман Кубов

Правила его игры

Пролог

В двадцать три сорок Вера выключила ноутбук и поняла, что за весь вечер не выпила ни глотка чая. Кружка остыла, пакетик так и лежал на блюдце, а презентация для "Каскада" - черт бы побрал этот тендер - расползалась перед глазами на строчки, которые она уже переписывала трижды.

Она потянулась, услышала, как хрустнула шея, и посмотрела на часы. Через три с половиной часа будильник. Через два дня дедлайн. Через неделю - питч, ради которого студия бросила два других проекта, согласовала сдвиг сроков с тремя клиентами и уговорила Толю не уходить в отпуск.

Телефон на подзарядке у окна тихо звякнул. Вера не обернулась: она ждала сообщение от Светы с правками по смете, и Света всегда писала дважды, если дело срочное.

Она заварила новый чай, вернулась к столу и только тогда увидела, что звякнул не её телефон.

Маркин. Чёрный, в кожаном чехле, который она подарила ему на прошлый Новый год. Он забыл его дома, уезжая в аэропорт: в понедельник улетел в Тбилиси, а телефон остался лежать на подзарядке, будто специально, будто кто-то очень аккуратный разложил пасьянс.

Вера взяла трубку. Экран горел уведомлением, и от того, что она прочитала первой строчку, у неё внутри всё остановилось - нет, не остановилось. У неё внутри всё продолжило идти, как шло, а мир вокруг сделался тонким, как яичная скорлупа, и таким же хрупким.

"Люблю. Скучаю. Завтра всё скажу ему."

Отправитель: Настя К.

Вера стояла посреди кухни в носках, в старой футболке с логотипом "Акцента", который она сама придумала восемь лет назад, и держала в руке чужой телефон. За окном светилась башня "Москва-Сити", внизу шуршала Пресненская набережная, а в груди у неё медленно, по кирпичику, разбирали дом, в котором она жила пять лет.

Настя К. Настя Кузнецова. Двадцать семь лет. Длинные волосы, которые она собирала карандашом в пучок, когда работала у Веры стажёркой, а потом ассистентом, а потом младшим продюсером. Та самая Настя, которой Вера показывала, как собирать смету, как разговаривать с заказчиками, как не плакать на площадке, если свет падает не так. Та самая Настя, которую Вера отпустила в "Штрих" в мае, с гордостью и лёгкой грустью, написав ей длинное напутствие, которое Настя, кажется, даже не дочитала.

Настя К. Сейчас она была в телефоне Марка, и её последнее сообщение висело на экране, тёплое, короткое, как удар под дых.

Вера не помнила, как разблокировала телефон. Код она знала: Марк сам сказал ей его три года назад, когда они летели в Сочи и он попросил проверить навигатор. "На случай, если я потеряю трубку, солнышко". Она ни разу им не воспользовалась. Ей нечего было проверять, и она гордилась этим, гордилась тем, что они из тех пар, где нет паролей, а есть доверие.

Переписка открылась с последнего сообщения, и Вера села на табуретку, потому что ноги перестали её держать.

"Люблю. Скучаю. Завтра всё скажу ему."

Ответа не было. Марк был в Тбилиси, у него был переговорный день, он отчитывался ей вчера вечером фотографией ужина: хинкали, тёмное пиво, "устал как собака, солнышко, обожаю вас с Барсиком". Барсик был котом. Кота звали Барсик, потому что Вера в детстве мечтала о собаке, а Марк сказал: "Кот проще, заведём кота". Она тогда согласилась. Она тогда соглашалась почти на всё, потому что любила и потому что это было удобно - соглашаться с Марком.

Она пролистнула выше. Чат начинался не вчера и не на прошлой неделе.

Он начинался в августе.

Вера листала медленно, и каждая неделя отзывалась в ней узнаванием: вот эти выходные Марк провёл "с партнёрами по гольфу", а в переписке был номер загородного клуба и "жду тебя в лобби". Вот эта среда он "ужинал с инвесторами", а в чате - адрес ресторана на Патриарших и "закажи мне то же, что себе". Вот этот четверг она лежала с температурой, а он "не мог уйти с совещания", и Настя писала ему: "она болеет, а ты со мной", и он отвечал: "так надо, малыш, потерпи".

Малыш. Он никогда не называл Веру малыш. Он называл её солнышко, умница, моя девочка. Малыш была у Насти.

Вера дошла до февраля. Двадцать четвёртого, в день, когда Марк улетел в Тбилиси, Настя написала: "Завтра всё скажу ему. Я больше не могу делить тебя". Марк ответил не сразу, через сорок минут: "Не дури. Дай мне закрыть сделку". Настя: "Я не про сделку. Я про нас. Я хочу, чтобы ты ушёл от неё". Марк: "Насть, ты же понимаешь, это сложно. Столько лет, бизнес, родители".

Дальше шло то, от чего у Веры перехватило дыхание, - не любовное, а рабочее.

Двадцать пятого февраля, вчера, в одиннадцать вечера, когда Вера принимала душ и оставила на кухонном столе распечатку черновика заявки для "Каскада", Марк написал Насте: "Скинул на почту. Концепция и цена. Только не всё сразу, пусть подадут как свою". Настя ответила через минуту: "Мне страшно. Она же вложила в это душу". Марк: "Не начинай. Ты хочешь выиграть или хочешь пожалеть её? Выигрывай".

Вера перечитала это сообщение три раза. Потом она встала, налила себе воды, выпила, села обратно и перечитала ещё раз.

Она думала, что у неё есть враги где-то там, на рынке, в чужих агентствах, в чужих кабинетах. Оказалось, враг спал с ней в одной постели, знал код от её ноутбука, хвалил её лазанью и спрашивал, как прошёл день, и всё это время - всё это время - у него в телефоне была Настя К., и у Насти К. были её, Верины, концепция и цена.

Слёзы пришли не сразу. Сначала пришла странная, почти профессиональная ясность, как перед съёмкой, когда всё валится и надо решать, что спасать. Вера посмотрела на часы. Двадцать три пятьдесят восемь.

Она нажала на сообщение, выбрала "переслать" и отправила скриншоты себе. Потом ещё раз, для надёжности, на почту, в папку с пометкой, которую никто не поймёт, кроме неё. Она делала это медленно, пальцы не дрожали, и это её напугало больше всего: значит, решение уже было принято, где-то глубоко, без её участия.

Потом она стёрла следы пересылки, вернула телефон на подзарядку и поставила его ровно так, как он лежал: экраном вниз.

Марк всегда клал телефон экраном вниз.

Вера стояла над ним, смотрела на кожаный чехол и думала о том, что у неё есть неделя до дедлайна, две недели до питча и пять лет брака, который она только что прочитала, как чужую книгу, с чужими закладками.

Она могла позвонить ему сейчас. Устроить сцену, потребовать объяснений, разбудить маму, Алису, весь мир. Она могла выть, бить посуду, рвать распечатку заявки, которая уже всё равно ушла чужой женщине на почту.

Она не стала.

Вера вернулась к столу, открыла ноутбук и начала переписывать презентацию с нуля: другую концепцию, другую оптику, другую цену, просчитанную так, чтобы её нельзя было украсть, потому что её ещё не существовало. Она работала до четырёх утра, и в четыре часа, сохранив файл под новым именем, она вдруг поняла, что плачет, - тихо, беззвучно, по-настоящему, впервые за много лет, и что слёзы эти не про тендер.

В семь утра пришло сообщение от Марка из Тбилиси.

"Доброе утро, солнышко. Как спалось? Целую. Люблю."

Вера прочитала его, поставила телефон на беззвучный и ответила не сразу, а через час, коротко: "Нормально. Удачного дня".

Она не написала "люблю". Впервые за пять лет она не смогла написать это слово человеку, который спал с ней в одной постели, потому что теперь она знала, кому он его пишет на самом деле, - и знала, что завтра Настя К. собирается сказать ему нечто такое, после чего её собственный, Верин, мир придётся собирать заново.

За окном светало. Над "Москвой-Сити" висело низкое февральское небо, по набережной бежали первые машины, а Вера сидела на кухне в носках и решала, как будет жить дальше, и первое, что она решила, было: молчать. Смотреть. Считать.

Сначала тендер. Потом всё остальное.

Она не знала тогда, что "всё остальное" уже едет к ней в Москву, что оно сядет за её стол, будет хвалить её лазанью и спросит, верит ли она людям на слово, и что однажды ей придётся выбирать, кому из двух мужчин она поверит, когда оба будут молчать об одном и том же.

Но это потом. А пока - пока она просто сидела на кухне, слушала, как гудит холодильник, и привыкала к мысли, что её жизнь только что разделилась на "до" и "после", а граница проходит через чужой телефон с треснувшей от падения защитной плёнкой, который она подарила мужу на Новый год.

Глава 1. Возвращение

Он вышел из стеклянных дверей зоны прилёта первым, как всегда выходил первым, - улыбка, распахнутые руки, дорожная сумка через плечо. Четыре дня Вера репетировала эту встречу. Четыре дня, с той самой ночи на кухне, она собирала себя по кусочкам, как разбитую тарелку, и приклеивала обратно ровно те, что нужны для нормальной жизни: улыбку, голос, привычку спрашивать "как долетел". Она думала, что при виде него всё развалится, что она кинется на него с вопросами, со скриншотами, которые лежали в "Избранном" и жгли карман.

Ничего не развалилось. Он подошёл, обнял, пахнул аэропортом и своим одеколоном, тем самым, с две тысячи девятнадцатого, и сказал, что ужасно соскучился. Вера уткнулась носом ему в плечо и почувствовала, какая она сама себе чужая в этом объятии.

- Я тоже скучала, - сказала она, и это были единственные слова за вечер, которые не были ложью: скучала она по человеку, которого придумала, а не по тому, кто стоял перед ней.

Марк отстранился, заглянул ей в лицо. Вера на секунду испугалась, что он всё прочитает, но он смотрел не так, как смотрят, когда хотят прочитать: сверху вниз, привычно, как смотрят на вещь, стоящую на своём месте. Он не искал в её глазах ничего, потому что был уверен, что там ничего нет, кроме любви к нему.

- Поехали домой, - сказал он и взял её под руку. - Ты бледная. Опять работала до ночи?

- Готовилась к тендеру.

- А, Каскад? - он сказал это легко. - Выиграешь, не сомневайся. Ты у меня гений.

В машине он рассказывал про Тбилиси: переговорная с видом на Метехи, стартап, который они смотрели, грузинская кухня переоценена, а вот вино - нет. Вера кивала и считала, сколько раз за сорок минут дороги он упомянет Настю. Ноль.

Дома он разобрал сумку и вручил ей коробочку с бархатным верхом. Серёжки, сапфировые, с мелкими бриллиантами, - она видела такие в витрине ЦУМа в декабре, сказала мимоходом, что красивые. Одна фраза - а он запомнил.

- Утром примерю, - сказала Вера. - Спасибо, милый.

Она поцеловала его в щёку и ушла в ванную, где долго стояла под горячей водой, глядя на свои руки. Руки дрожали, а плакать было нельзя: от слёз краснеют глаза, а она ещё не решила, сколько ей придётся врать.

Ночью Марк уснул быстро, разметавшись по кровати по-хозяйски, как всегда, на середине. Вера лежала на своём краю, на узкой полоске, которая оставалась ей все пять лет, и смотрела в потолок. Его телефон лежал на тумбочке экраном вниз. Он всегда его так клал.

В четыре утра она встала, прошла на кухню, открыла холодильник и долго смотрела внутрь, не видя продуктов. Потом села за стол и написала в заметках: "Не думать о ней. Думать о деле. Выиграть тендер. Потом решить". Перечитала и дописала: "Не плакать при нём. Не спрашивать. Смотреть".

Утром он ушёл в зал, а она сказала, что ей надо в студию, - и впервые за пять лет не почувствовала необходимости объяснять. Он и не спросил: чмокнул в макушку, сказал "к шести буду, приготовь что-нибудь, а?" и ушёл. Вера постояла в прихожей, слушая, как закрывается дверь, и поняла, что дышать стало легче. Не потому что он ушёл. Потому что она снова могла не играть.

В студии пахло кофе, монтажным цехом и Толиными кроссовками, которые он сушил на батарее с зимы двадцать третьего года. Света сидела с чашкой и таблицей на экране, Толя пил кофе у окна.

- Так, - сказала Вера, снимая пальто. - Садимся. Переделываем концепцию.

- В смысле? - Света поставила чашку. - Мы её две недели шлифовали. Ты сама говорила: это лучшее, что мы делали.

- Это было лучшее, что мы делали вчера, - ответила Вера. - Сегодня я хочу другое.

Она вывела на экран ночные наброски. Новая идея называлась "Возвращение": человек открывает дверь номера после долгого дня, бросает ключи на тумбочку, и город, который весь день молотил его о стены, отступает. Не "живите у нас красиво" - "возвращайтесь". Вера расхаживала по переговорке, показывала руками свет, окна, чайник, который закипает, когда ты ещё раздеваешься, и говорила: "Каскад" продаёт не номера, а момент, когда человек говорит себе: я дома. У них четыре отеля, четыре вида из окон, - есть что снимать.

- Мы не успеем, - сказал Толя без обиняков. - Дедлайн седьмого.

- Успеем. Я не спала, я придумала.

- Это я вижу, - сказал он и посмотрел на неё долгим взглядом, от которого захотелось отвернуться: Толя видел её насквозь ещё с тех пор, когда она плакала в туалете на первой площадке, а он молча подал бумажный платок и сказал: "Свет сегодня злой, не бери в голову".

- Хорошо, - сказала Света наконец, и в голосе её Вера услышала ту самую струну, по которой подруга всегда считывала её состояние, - давай смотреть, что ты наваяла. Но сначала скажи: ты ела?

- Ела.

- Врёшь.

- Ладно. Не ела. Но сначала - концепция.

- Слоган? - спросила Света.

- "Возвращайся. Тебя ждут".

- Это сильно, - Света посмотрела на неё, на Толю, снова на неё. - Но мы закопаем вчерашнюю концепцию, расписанную на двадцать страниц. Жалко. И ты объясни мне, что случилось за ночь: вчера ушла в шесть, довольная, как слон, сегодня приходишь с новой религией.

Вера открыла рот, чтобы сказать правду, и закрыла. Не здесь.

- Мне приснилось, что мы проиграли. Проснулась и поняла: так и будет, если не вывернем всё наизнанку.

- Из-за сна? - недоверчиво переспросила Света.

- Из-за сна, - твёрдо сказала Вера. - Я доверяю своим снам больше, чем чужим словам.

Она сказала это и сама удивилась, как ровно вышло, - фраза, которую неделю назад она не смогла бы произнести, потому что не знала, что она правда.

Работали до восьми. Толя ушёл первым - у него дочка, которую он забирает от бабушки по субботам, - а Света задержалась, ссылаясь на смету, хотя Вера знала: не из-за сметы. Света не умела уходить, когда у Веры было такое лицо, - так было с первого года, когда у Веры увели клиента, она ночевала в студии, а Света приносила гречку с котлетами и сидела рядом, пока Вера не поела.

- Вер, - сказала Света уже в пальто, у дверей. - Всё будет хорошо. Тендер твой. Ты лучшая.

- Я знаю.

Света хмыкнула, натянула шапку и ушла. Вера постояла в пустой студии, глядя на раскадровки новой концепции, приклеенные к стене, и сказала себе тихо, одними губами: "Тендер мой. Всё остальное - потом".

Дома пахло субботой и Маркиным ужином: он взялся готовить пасту, потому что она позвонила и сказала, что задержится, и он ответил, что не проблема, он сам, - и это было так по-марковски, так правильно, что у Веры на секунду защипало глаза, и она почти поверила, что всё это ошибка, что той ночью ей приснился чужой телефон с чужими сообщениями.

Паста была пересолена. Марк смущённо развёл руками.

- Соль два раза положил. Задумался.

- О чём?

- О тебе, - он сел напротив, и вид у него был самый безмятежный на свете. - Слушай, ты в последнее время слишком много работаешь. Каскад, Каскад, Каскад. А давай в марте слетаем куда-нибудь? В Рим, а? Ты же хотела в Рим.

- Давай. После тендера.

- Умница, - сказал Марк, и это слово вдруг прозвучало не как похвала, а как ярлычок, который он наклеивает на неё, когда она соглашается. - Рассказывай, как там заявка? Переделали?

- Переделываем. Усилили подачу.

- А что не так было со старой? Ты говорила, заказчик на предзащите кивал.

Вера положила вилку. Вопрос был обычный: он спрашивал про её дела каждый вечер, она сама приучила его к этому, сама любила рассказывать, показывать наброски, советоваться - он же умный, у него глаз намётан. Она посмотрела на него через стол, на седеющие у висков волосы, на гладко выбритые щёки, на улыбку,которая всегда была на месте, и сказала:

- Не знаю. Что-то разонравилось. Нутром чую, что надо иначе.

- Нутром, - повторил Марк, и Вера могла бы поклясться, что в его голосе мелькнуло беспокойство, но он тут же улыбнулся и накрыл её руку своей. - Нутро у тебя отличное. Покажешь новую версию, гляну свежим взглядом?

- Покажу, - соврала она. - Когда будет что показывать.

Вера встала и понесла тарелки в раковину. Марк сказал ей в спину:

- Слушай, а помнишь девушку, которая у тебя работала? Кузнецова, кажется. Настя.

Вера замерла над раковиной, держа его тарелку с остатками пересоленной пасты. Вода шумела. Сердце билось ровно, и это удивило: она думала, что от одного этого имени у неё всё оборвётся, а оказалось - нет, просто стало очень тихо, как в студии перед записью, когда все готовы, а режиссёр ещё не сказал "мотор".

- Настя Кузнецова, - сказала она, не оборачиваясь. - Да, помню. А что?

- Да я в зале болтал с одним парнем, он из "Штриха", - Марк говорил лениво, растягивая слова, и Вера вдруг остро почувствовала, что каждое слово здесь взвешено, - он и сказал: Кузнецова у них теперь звезда, ведёт крупный тендер. Не тот ли, на который ты целишься?

Вода шумела. Вера стояла к нему спиной и смотрела, как пена сходит с тарелки.

- Не знаю. Возможно. "Штрих" сильный игрок, они везде лезут.

- Вот-вот, и я подумал. Обидно будет, если твоя же ученица тебя подвинет. Учила, учила - а она тебе бац.

- Не подвинет, - сказала Вера.

- Уверена?

Она выключила воду, поставила тарелку в сушилку и только потом повернулась. Марк стоял в дверях кухни, опершись плечом о косяк, в руке бокал с вином.

- Уверена. А ты?

- Я? - Марк улыбнулся. - Я в тебя верю, солнышко. Ты же у меня гений.

Он подошёл, поцеловал её в висок и ушёл в гостиную, к телевизору. Вера осталась стоять у раковины, и ей вдруг стало почти смешно: она впервые в жизни слышала, как муж проверяет её, - и слышала это так отчётливо, будто у неё выросли другие уши.

Ночью она не спала. Марк дышал рядом, во сне притянул её к себе, и Вера лежала в его руке и думала о понедельнике, когда к ним придёт ужинать его партнёр Волков, вернувшийся из Сингапура. Марк попросил приготовить лазанью: "Человек важный, от него зависит, как пойдёт год у фонда. А в Сингапуре с лазаньей туго". Вера тогда ответила "конечно" и подумала: интересно, знает ли этот Волков про Настю и знает ли, что его партнёр спит с женщиной, которая воюет против его жены. Впрочем, какая разница, если в её собственном доме уже всё решено без неё.

В два часа ночи звякнул телефон. Вера потянулась за ним, стараясь не разбудить Марка, и увидела сообщение от Светы, и от него всё встало на свои места, как кубик Рубика, который она крутила всю неделю.

"Ты спишь? Прости. Я случайно увидела: "Каскад" разослал список участников питчей. "Штрих" - одиннадцатого, пятнадцать ноль-ноль. Продюсер - Настя Кузнецова. Вер. Ты это знала?"

Вера долго смотрела в экран, потом набрала ответ:

"Знала. Спи. В понедельник расскажу".

"Ты чего такая спокойная?! Это же наша Настя! Та, которую ты вырастила!"

"Именно. Спи, Света".

Она выключила телефон и легла на спину. Из гостиной донеслось: Марк пошёл выключать телевизор и тихо напевал мотивчик. Он напевал, когда был доволен. Вера не помнила, когда он напевал в последний раз, - а он напевал сейчас, в доме, где его жена готовилась отобрать у его любовницы тендер.

Вера закрыла глаза и улыбнулась в темноте. Впервые за неделю в ней не было ни страха, ни обиды, ни желания плакать. Был азарт - холодный, чистый, профессиональный, тот самый, с которым она восемь лет назад открывала студию на деньги, занятые у мамы, и с которым собиралась выигрывать.

Утром в воскресенье она проснулась раньше будильника и села с ноутбуком на кухне. На листе бумаги лежал список дел на неделю: "Выиграть тендер", "Ужин в понедельник. Лазанья. Волков", и третьим пунктом, написанным мелко, почти неразборчиво, - "Не забыть, кто я". Она обвела его кружком, посмотрела и убрала листок в сумку: женщина на кухне в шесть утра, с кружкой кофе, с телефоном, в "Избранном" которого лежит чужая переписка, ей нравилась больше той, что плакала в ванной.

Она допила кофе и пошла будить Марка: он просил разбудить его в семь, потому что по воскресеньям сам вечно просыпал ранний зал.

Глава 2. Ужин

В понедельник в девять утра я стоял у окна своего кабинета на девятом этаже и смотрел, как Москва выстраивается в пробки. Шесть лет в Сингапуре отучили меня от этого зрелища: там город движется, как часы, а здесь он стоял и гудел, и я вдруг понял, что соскучился даже по этому гудению.

Роман принёс кофе и свежие цифры по портфелю. За шесть лет, что я жил в Азии, фонд вырос в четыре раза, Роман держал операционку, Марк - сделки, и отчитывались они мне раз в квартал по видеосвязи, из-за чего у меня сложилось ощущение, что я управляю чужим и очень успешным предприятием, к которому имею отношение только как владелец контрольного пакета.

- Марк опаздывает, - сказал Роман, глядя в телефон. - Пишет, был у врача.

Я посмотрел на часы. Марк не опаздывал никогда: за десять лет партнёрства я мог пересчитать по пальцам случаи, когда он приходил позже назначенного. Он появился в десять пятнадцать - свежий, улыбающийся, с двумя стаканами кофе, будто извинялся заранее, и я отметил про себя, что улыбка у него шире обычного, а глаза смотрят куда-то мимо.

- Врач сказал - жить буду, - объявил он, ставя кофе на стол, и я кивнул, потому что спрашивать, к какому врачу он ходит в девять утра в понедельник, было не моим делом.

Мы разбирали "Ключ" - стартап доставки продуктовых наборов, которым Марк занимался с осени и который он обещал закрыть к апрелю. Марк рассказывал, я слушал и листал его презентацию, и на третьей странице поймал себя на том, что смотрю не на цифры, а на его руки: он держал телефон под столом, большим пальцем, незаметно, и лицо у него при этом было то самое, с которым он говорил "всё под контролем".

- Ты меня слушаешь? - спросил Марк.

- Слушаю. Юнит-экономика у них сходится только при удержании выше сорока процентов, это оптимистично. Спроси, откуда они взяли цифру.

- Спрошу, - Марк убрал телефон в карман и посмотрел на меня с любопытством. - Ты чего такой задумчивый? Акклиматизация?

- Возраст, - сказал я. - Продолжай.

Я не думал о Марке, когда в половине седьмого заезжал на подземную парковку их дома на Пресненской набережной. Я думал о том, что уже десять лет не был в гостях у партнёра, и о том, что сингапурская привычка приходить ровно к назначенному времени здесь не работает: лифт поднимался медленно, а в холле двадцать четвёртого этажа пахло чужими ужинами - жареным луком, ванилью, чьей-то жизнью.

Дверь открыл Марк - домашний, в рубашке с расстёгнутым воротом, - и провёл меня в гостиную с видом на "Москву-Сити", которая в семь вечера загоралась, как новогодняя ёлка. Из кухни пахло так, что я, человек, который шесть лет питался в ресторанах, почувствовал, как у меня внутри что-то ёкает, - я бы сказал "вспоминается", но вспоминать мне было нечего: лазанью мне не готовили лет пятнадцать, с тех пор как я уехал из Новосибирска, где её готовила бабушка, - сначала в Москву, потом в Сингапур, а бабушка так и осталась там, в своём доме с геранью на подоконнике.

Вера стояла у плиты в фартуке поверх тёмно-синего платья, и я успел заметить, что она поправляет причёску, короткую, до подбородка, и что на запястье у неё часы циферблатом внутрь, - а потом она обернулась, и я забыл, что хотел сказать про часы.

- Добрый вечер, - сказала она. - Я Вера. Проходите, у нас тут всё почти готово. Марк, достань вино, а то я опять забуду, и оно будет комнатной температуры, а ты будешь морщиться.

Марк рассмеялся и пошёл к бару, а Вера посмотрела на меня, и я поймал себя на том, что разглядываю её так, будто она проект, который надо просчитать: возраст - около тридцати, осанка - профессиональная, взгляд - быстрый, считывающий, и что-то в этом взгляде не сходилось с голосом, которым она говорила про вино. Голос был домашний, а глаза - нет. Глаза смотрели на меня, как на незнакомца, которого надо оценить за три секунды, и я вдруг подумал, что в этом доме, возможно, не всё так просто, как кажется со стороны.

- Вы давно вернулись? - спросила она, наливая мне воды, пока Марк возился с пробкой.

- Шесть лет жил в Сингапуре. Вернулся в прошлый понедельник.

- И как вам Москва после Сингапура?

- Шумная, - сказал я. - И пахнет лазаньей. Это плюс.

Она улыбнулась - коротко, одними глазами, - и я понял, что улыбку эту я запомню, и тут же запретил себе об этом думать, потому что ужинал я в доме своего партнёра, а не на собеседовании.