Полная версия
— Дом… не рухнул полностью, — заключил Элиас, следуя за лучом. Его аналитический ум снова работал на пределе. — Обрушились нижние уровни, подвалы, часть первого этажа, которые напрямую контактировали с Пластом. Всё, что было построено на этом фундаменте и питалось от него. Но верхние этажи… библиотека, залы, «Синяя комната»… они могли уцелеть. Физически. Но лишившись своей «силовой подстанции», своей души.
— Значит, над нами не просто тонны земли, — сказала Хлоя, с надеждой глядя вверх. — Там могут быть уцелевшие помещения. Лестницы. Выходы!
— Над нами, — холодно парировал Элиас, — находится структурно нестабильное здание, чей фундамент превратился в зону тектонического разлома между двумя враждующими реальностями. И один из полюсов этого противостояния, — он кивнул на Финна, — очень хочет вернуть себе контроль. Он — пробка в бутылке. Или бомба замедленного действия.
В этот момент из тени за ледяной глыбой вышла Девочка.
Она выглядела иначе. Грязное платье было чистым, почти светящимся тем же мягким золотистым светом, что и стены. Плюшевый заяц, которого она теперь не тащила, а бережно держала в руках, тоже изменился — его мех казался мягче, а на месте отсутствующего глаза теперь мерцала крошечная, тёплая искорка, как светлячок в ночи. Её лицо было спокойным, но в огромных глазах не было детской невинности. Была древняя, безмерная печаль и понимание.
Она посмотрела на них, затем — на вмёрзшего в лёд Финна. Её губы шевельнулись.
— Он не может выйти, — её голосок больше не скрипел. Он звучал тихо и чисто, как звон капель по камню в далёкой пещере. — Тепло держит его. Как река держит острый камень, обтачивая. Но камень острый. Он режет. И тишина здесь… неполная. Возле него — всегда холодно. И слышен шёпот.
Они замерли, прислушиваясь. И правда — сквозь обволакивающую, густую тишину Пласта, если напрячь слух, можно было уловить едва различимый, леденящий душу звук. Не голос, а шелест. Шелест страниц, которые сами собой перелистываются. Шёпот сотен голосов, сливающихся в один невнятный, навязчивый гул. Это был голос «старших», но не свободных, а запертых. Запертых вместе с Финном в этой ледяной тюрьме, в последнем, неразрушенном фрагменте синей реальности. Их архив не был уничтожен. Он был заморожен во времени и пространстве.
— Он всё ещё… собирает? — с ужасом спросила Имоджен.
Девочка покачала головой.
— Он помнит. И заставляет помнить их. Он не может получить новых историй. Поэтому он снова и снова перебирает старые. Это эхо. Эхо, которое не может утихнуть. Оно заражает тишину. — Она указала на золотистые стены вокруг. — Тепло не любит это эхо. Оно пытается его… переварить. Растопить. Но лёд слишком крепкий. Он вырос из самого сердца синего камня.
Миранда снова застонала, схватившись за свою полуокаменевшую голову.
— Два напряжения… Две боли… Они во мне тоже. Я чувствую и тягу тепла, и зов… того. — Она посмотрела на ледяную глыбу. — Он зовёт… свою наследницу. Чтобы я… отдала ему своё тепло. Растопила лёд изнутри.
Кай резко выпрямился.
— Ни за что. Мы не позволим.
— Не ты решаешь, солдат, — скрипнула Миранда, и в её голосе впервые прозвучала чужая, ледяная нота, отзвук воли Финна. Она тут же зажмурилась, борясь с собой. — Он… силён. Даже в ловушке. Его воля… прямая. Как клинок. А воля Пласта… как вода. Ей всё равно. Она просто… есть.
Девочка подошла ближе к Миранде и положила свою маленькую, тёплую руку на её каменную ладонь. Контраст был поразительным: живое, мягкое тепло против тёплого, но мёртвого минерала.
— Ты не одна, — просто сказала Девочка. — Ты выбрала быть щелью. Можно быть мостом. Но мост нужно построить. И у него должно быть два берега, а не один.
Она посмотрела на группу, затем указала вверх, туда, где в потолке золотой галереи зиял тёмный пролом, заваленный обломками викторианской лепнины и современного бетона — след катастрофы.
— Ваш мир — там. Он ранен, но жив. Его шум, его острые углы — они тоже часть узора. Неправильная, шумная, болезненная часть. Но — часть. Вы должны вернуться. И рассказать другим. Чтобы они знали об обеих тишинах. О тёплой… и о холодной.
— А ты? — спросила Имоджен у Девочки. — Ты останешься здесь?
Девочка впервые улыбнулась. Её улыбка была печальной и бесконечно старой.
— Я уже осталась. Очень давно. Теперь у меня есть дом. Тёплый и тихий. И я буду следить за границей. Чтоб холодный шёпот не просочился. Чтоб тёплая тишина не уснула слишком глубоко.
Она отпустила руку Миранды и сделала шаг назад, растворяясь в золотистом свечении стен, словно становясь его частью.
Они остались стоять перед ледяной гробницей Финна, на границе двух эпох. Над ними висел разрушенный, но не павший дом — памятник холодному, упорядочивающему кошмару прошлого. Вокруг них дышало и пульсировало древнее, тёплое, безразличное и любопытное настоящее. А внутри Миранды шла тихая война, от исхода которой зависело, станет ли она мостом или новой стеной.
Тёплый ветерок снова зашевелился, но теперь он дул не вглубь галереи, а вверх, к пролому, увлекая их к обломкам их собственного мира. Путь наверх был открыт.
Но они понимали, что уход — это не конец. Это только начало новой главы. Потому что теперь они знали: «Mystic Plaza» мёртв. Но его тень, его холодное, голодное эхо — живы. И оно ждёт своего часа в тёплой тьме под землёй.
Глава 14: Воздух, который режет
Путь наверх был не восхождением, а всплытием сквозь слои кошмара, застывшего в материи.
Они не шли — карабкались. Поднимались по хаотичному склону из обломков, где викторианский паркет сливался с наплывами тёплого камня, а обрывки синих обоев торчали, как струпья на ране. Тёплый, направляющий ветерок Пласта ослабел, едва они миновали ледяную глыбу с Финном. Теперь их вела только инерция отчаяния и тусклый луч света сверху — не золотистого, а обычного, дневного, серого света, пробивавшегося сквозь трещины где-то далеко наверху.
Миранда была тяжёлым грузом. Её каменная рука цеплялась за выступы с неестественной, опасной силой, кроша материал. Её человеческая сторона была в холодном поту, дыхание — хриплым и прерывистым. Она молчала, сохраняя силы для каждого шага, но по её лицу было видно: внутри идёт борьба. Её единственный зелёный глаз то затуманивался золотистой дымкой, то прояснялся, становясь диким и испуганным — взглядом той Миранды, которая когда-то боялась тишины в коридорах.
— Держись, Рейн, — сквозь зубы говорил Кай, взваливая её вес на плечо. — Почти... Видишь? Настоящий свет.
Свет был не просто «настоящим». Он был резким. После мягкого, обволакивающего сияния Пласта и слепящей синевы дома, этот тусклый, пыльный дневной свет казался почти враждебным. Он выхватывал не красоту или тайну, а ущерб. Груду битого кирпича, покорёженные трубы, свисающие клочья изоляции.
Имоджен, идущая впереди с фонариком, первой выбралась на ровную плоскость. Вернее, на то, что от неё осталось.
Это была библиотека. Или её призрак.
Знакомые резные стеллажи стояли, но многие были повалены, как костяшки домино. Книги лежали повсюду — одни обугленные, другие покрытые инеем странного, кристаллического вида, третьи просто рассыпались в труху от времени, которое здесь, казалось, ускорилось до века за несколько часов. Огромное окно, выходившее в ядовитый сад (теперь просто в заросший, мёртвый парк), было разбито. Сквозь него дул холодный, сырой воздух с поверхности. Воздух, пахнущий дождём, гниющими листьями и свободой.
Но самой поразительной была тишина.
Не та немая, внимающая тишина Пласта. И не гул дома. Это была обычная, бытовая тишина заброшенного здания. Тишина пыли и забвения. Не было шелеста страниц, шёпота в стенах, скрипа половиц под невидимыми шагами. Был только ветер в разбитом стекле да их собственное тяжёлое дыхание.
— Всё... кончено? — выдохнула Хлоя, опускаясь на колени рядом с рассыпавшимся фолиантом. Её камера, которую она бессознательно держала, была разбита, объектив покрыт трещиной. Символично.
Лео уже достал последний, чудом уцелевший датчик. Он провёл им по воздуху, потом приложил к стене, к книге.
— Фоновое электромагнитное поле в норме. Температурные аномалии отсутствуют. Радиационный фон... в пределах естественного. — Он поднял на них потрясённое лицо. — Это... просто дом. Старый, повреждённый, но... просто дом. Аномалия локализована. Там, внизу.
— Не просто локализована, — проскрипела Миранда. Её голос звучал слабее. Она стояла, опираясь о каркас поваленного стеллажа, и смотрела в разбитое окно. — Она... отрезана. Но связь... тонкая, как паутина. Через меня. Я чувствую... холод там, внизу. Он тихий. Но он... ждёт.
Элиас подошёл к окну, выглянул наружу. День был пасмурным. Никаких синих огней в саду. Никаких движущихся теней. Просто запустение.
— Значит, наша задача теперь двойная, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос был бесстрастен, но в нём чувствовалась стальная усталость. — Во-первых, выжить и выбраться отсюда, сообщить о... катастрофе. Во-вторых, понять, как обеспечить карантин. Эта граница, которую мы пересекли, — нестабильна. Миранда — живое тому доказательство. И если её состояние ухудшится, или если найдутся другие... любопытные...
— Никто сюда больше не придёт, — мрачно сказал Кай. — Мы скажем, что это аварийное здание. Что здесь обвал. Газ. Что угодно.
— А она? — Имоджен посмотрела на Миранду. — Мы просто... уйдём и оставим её? С этим... внутри?
Кай первым подошёл к ней и подставил плечо, пытаясь помочь удержаться на ногах. Но Миранда, с усилием, которого у неё почти не осталось, положила свою каменную ладонь поверх его руки.
— Не трогай, Кай, — прошептала она, и в её голосе, сквозь скрип камня, пробились привычные, человеческие нотки. — Я уже на границе. Если я уйду далеко отсюда, я перестану быть той, кого вы знали. Это не место, которое держит меня. Это я держу его. Она посмотрела на Имоджен, на её мокрые от слёз щёки, и улыбнулась той самой старой, тёплой улыбкой — немного усталой, чуть кривой, но всё ещё совершенно человеческой. Улыбкой той Миранды, которую они знали до дома, до Пласта, до всего этого кошмара, которую они почти забыли.
— Я не могу уйти далеко, — сказала она, и голос её стал ровнее, спокойнее. — Но я могу остаться здесь. И пока я здесь, никто не пройдёт через границу. Никто не разбудит то, что спит внизу. Это мой выбор. Позвольте мне его сделать.
Она перевела взгляд на Кая. В её единственном человеческом глазу стояли слёзы.
— Ты говорил, что я — центр, — сказала она. — Что без меня всё рассыплется. Ты был прав. Но центр не обязательно должен двигаться. Иногда он просто должен стоять на месте и держать равновесие.
Кай сжал челюсти. Его рука дрогнула под её каменной ладонью, но он не убрал её.
— Я вернусь, — сказал он, и это прозвучало не как обещание, а как приказ. — Мы все вернёмся.
— Знаю. Я — якорь на этой стороне. Как он — якорь на той. Мы... связаны, и эта связь натянута, — ответила Миранда.
Тишину в библиотеке нарушил отдалённый, но узнаваемый звук. Скрип. Не сверхъестественный, а самый обычный скрип дерева под тяжестью. И шаги. Медленные, тяжёлые, неуверенные.
Все замерли, хватая в руки что попало — обломки, трубы. Кай снова вытащил нож.
Из-за груды книг, из глубины коридора, показалась фигура.
Это была миссис Гленмор.
Но не та ледяная, безжизненная кукла в чёрном. Её тёмное платье было в пыли и разорвано у локтя, передник сбился набок и местами почернел от грязи. Седые волосы выбились из пучка. Её лицо, всегда каменное, теперь было просто старым и смертельно уставшим. В руках она не несла серебряный поднос. Она просто шла, шатаясь, опираясь на стену, и смотрела на них мутными, невидящими глазами, в которых не было ни зловещего блеска, ни даже узнавания. Только глубокая, животная растерянность.
Она остановилась в десяти шагах от них, её взгляд скользнул по лицам, задержался на изменённой фигуре Миранды, но не выразил ни страха, ни удивления.
— Всё... упало, — хрипло произнесла она. Её скрипучий голос был теперь просто голосом старухи. — Шум... прекратился. Господин... не зовёт. Чай... холодный.
Она обвела взглядом разрушенную библиотеку, будто впервые её видя, потом медленно, как заводная кукла с севшей пружиной, развернулась и побрела обратно в темноту коридора, бормоча что-то невнятное про пыль на портретах.
Они смотрели ей вслед. Это было, пожалуй, страшнее любой встречи с призраком. Ожившая машина, потерявшая хозяина. Слуга, освобождённый только для того, чтобы понять, что за стенами его тюрьмы — лишь пустота.
— Она... свободна? — прошептала Имоджен.
— Похоже, она — пустая оболочка, — сказал Элиас. — Программа, которая завершила выполнение. Дом больше не управляет ею. Что от неё осталось без него — пока непонятно. Здесь таких может быть много. Механизмов, лишённых цели. Этот образ навис над ними. Они сами были ненамного лучше миссис Гленмор — вырвавшиеся на свободу, но отравленные знанием, изувеченные внутри и снаружи, с подругой, превращающейся в памятник их борьбе.
Кай первым стряхнул оцепенение.
— Всю философию — потом. Сейчас — вода, еда из наших запасов, осмотр. Ищем выход, который не ведёт обратно вниз. Проверяем, держат ли лестницы. Потом — наружу. Пока не стемнело.
Он был прав. Солнечный свет за окном был тусклым, но он был. Их первая настоящая цель за долгие часы кошмара: не победить монстра, а просто выйти за дверь.
Но даже когда они двинулись к выходу из библиотеки, каждый из них чувствовал не облегчение, а тяжесть нового груза. Они не просто выжили. Они стали свидетелями. И, возможно, стражами.
А за спиной у Миранды, в её изменённой руке, слабо пульсировал золотистый свет, отвечая на далёкий, ледяной зов из-под земли, где в чёрном льду ждал, смотрел и помнил последний хранитель «Mystic Plaza».
Их путешествие заканчивалось. Их миссия — только начиналась.
Кай повёл их не к парадной двери — та могла быть завалена или вести в заросли сада, ставшие непроходимыми. Он вспомнил схему Элиаса, вернее, её обрывки в памяти, и повёл через служебные помещения к чёрному ходу, который должен был выходить на старую, заросшую подъездную дорожку.
Дом сопротивлялся их уходу, но не магией — просто руинами. Коридоры были перекрыты упавшими шкафами, трещины зияли в полу, открывая вид на нижние, затопленные водой и золотистым светом (так далеко снизу доносился его отблеск?) этажи. Воздух пах теперь не лавандой и формалином, а плесенью, пылью и мокрым пеплом.
Они встречали и других «обитателей». Молодой лакей в потрёпанной ливрее неподвижно стоял в нише, уставившись в стену, тихо напевая одну и ту же ноту. Горничная сидела на ступеньках разрушенной лестницы, медленно перебирая чётки из сгустков пыли, её лицо было мокрым от беззвучных слёз. Все они выглядели потерянными, выброшенными из времени, как куклы после окончания спектакля.
Элиас шёл последним, его аналитический взгляд фиксировал детали. «Пост-травматический синдром небиологических сущностей, — бормотал он себе под нос. — Распад служебных личностей после отключения центрального процессора. Интересно, будет ли у них эволюция к примитивному самоосознанию или полный распад...»
— Можешь заткнуться со своими процессами? — огрызнулась Хлоя. Её собственная боль от вывиха и шок выливались в раздражение. — Они не «сущности». Они... были людьми. Может, где-то в глубине ещё есть обломки.
— Обломки, из которых нельзя собрать целое, — сухо ответил Элиас, но замолчал.
Миранда почти не говорила. Её шаги становились всё тяжелее. Каждые несколько метров она останавливалась, прикладывая свою человеческую руку ко лбу, будто прислушиваясь к далёкому зову. Золотистые прожилки на её каменной коже то ярко вспыхивали, то тускнели.
— Он... шепчет не слова, — наконец проговорила она, когда они пробирались через разрушенную кладовую. — Он шепчет... порядок. Ряды. Полки. Алфавитный указатель. Он пытается... навести порядок в своей тюрьме. Упорядочить тьму. И этот шёпот... тянет.
Имоджен крепче обняла её за талию, поддерживая.
— Держись за мой голос, Миранда. За мой. Я здесь. Мы здесь. Мы шумные, неправильные, неупорядоченные. Мы — беспорядок. Держись за это.
Уголок рта Миранды дрогнул в подобии улыбки.
— Беспорядок... да. Спасибо.
Наконец они достигли узкой, дубовой двери, обитой старым железом. Чёрный ход. Кай надавил на скобу. Дверь, заклинившая от сырости, с пронзительным скрипом поддалась.
Их ударил в лицо ветер. Настоящий, свободный, не тёплый и не ледяной, а просто холодный и влажный осенний ветер. Он нёс запах гниющих листьев, сырой земли и бесконечного, открытого пространства.
Перед ними была не ухоженная подъездная аллея, а заросшая, разбитая колеями грунтовка, теряющаяся в туманной дали парка. Небо было низким, свинцово-серым. И тишина... здесь была другой. Её наполняли далёкий крик вороны, шелест голых веток, собственное учащённое сердцебиение. Это была живая тишина. Шумная, полная мелкой, незначительной жизни.
Они стояли на пороге, словно заворожённые. Этот простой, унылый пейзаж казался им самым прекрасным, что они видели в жизни.
Хлоя первой сделала шаг вперёд, на хрустящую гравийку дорожки. Затем Имоджен, помогая Миранде. Лео, щурясь от серого света. Элиас, оглядываясь на зияющий чёрный проём двери, как бы составляя мысленный каталог.
Кай вышел последним. Он обернулся, чтобы закрыть дверь, но остановился. Из глубины коридора, из темноты, на них смотрели несколько пар глаз. Миссис Гленмор... Она стояла в отдалении, не пытаясь выйти, просто наблюдая. В её взгляде не было угрозы или просьбы. Было лишь немое, животное недоумение перед открывшейся пустотой мира и тихое, неосознанное любопытство к тем, кто решается в неё шагнуть.
Кай медленно потянул дверь на себя. Перед тем как она захлопнулась, он увидел, как миссис Гленмор очень медленно, как робот с севшими батарейками, подняла руку и помахала ему. Не на прощание. Скорее, как ребёнок, повторяющий непонятное действие, увиденное у взрослых.
Щелчок замка прозвучал невероятно громко. Это был звук границы, запечатывающейся за ними.
Они были снаружи.
Первые несколько минут они просто шли по дорожке, молча, вдыхая холодный воздух полной грудью, чувствуя, как он обжигает лёгкие, привыкшие к спёртой, аномальной атмосфере. Казалось, с каждым шагом тяжесть с плеч спадает. Но это была иллюзия.
Миранда вдруг остановилась, согнувшись пополам от тихого стона. Она схватилась за грудь, там, где сердце.
— Дальше... не могу. Больно. Как... крюк под рёбрами. Тянет назад.
Они обступили её. Даже на этом расстоянии, в сотне метров от дома, связь держала её мертвой хваткой.
— Значит, мы здесь, — сказал Кай, оглядываясь. Дом, «Mystic Plaza», возвышался позади них — мрачный, частично разрушенный, с разбитыми окнами. Он больше не выглядел живым. Он выглядел раненым зверем, который залёг в берлоге, но не умер. — Разбиваем лагерь. Здесь, на виду у него. Пока не поймём, что делать.
Они нашли относительно сухое место под огромным старым дубом. Лео занялся Хлоей и с грехом пополам вправил ей вывихнутую руку. Кай и Элиас тем временем разобрали остатки провизии — энергетические батончики, шоколад, бутылку с водой. Еды было мало. Воды — на день.
Миранду усадили прислониться к дереву. Она сидела с закрытыми глазами, её лицо искажалось внутренней борьбой. Золотистые прожилки на руке пульсировали в такт её замедленному дыханию.
Имоджен села рядом, взяла её человеческую руку в свои.
— Что ты чувствуешь?
— Два притяжения, — прошептала Миранда, не открывая глаз. — Снизу... холодный магнит. Он тянет к порядку, к тишине, ко льду. Он хочет, чтобы я вернулась и... замерзла с ним. Стала частью его тюрьмы. А вокруг... — она сделала слабый жест рукой, — ...этот мир. Он тянет тоже. Но иначе. Он... шумный, хаотичный. Он не тянет. Он... давит. Со всех сторон. Слишком много всего. Слишком громко. После тишины... это больно. Я устаю от борьбы. Я, знаешь, как капля, которая не просто скатывается по стеклу, а идёт против ветра. Против всего.
Она говорила не как жертва, а как учёный, констатирующий симптомы неизвестной болезни. Это было почти так же страшно, как её каменная рука.
Элиас подошёл, смотря на дом, затем на карту на своём мёртвом планшете, как будто всё ещё мог что-то на ней увидеть.
— Расстояние, вероятно, не линейно связано с болью, — сказал он. — Это не растянутая пружина. Это... искривлённое пространство. Она находится в точке гравитационного коллапса двух реальностей. Каждый метр от эпицентра не ослабляет связь, а искажает её, делает более мучительной. Её тело — точка сингулярности.
— Спасибо, это очень помогло, — саркастически бросила Хлоя, заворачивая руку в импровизированную повязку. — Что предлагаешь? Оставить её тут как маяк?
— Нет, — резко сказал Кай. Он закончил осмотр периметра. — Но нам нужен план. Мы не можем просто уйти. Нам нужна помощь. Но какая помощь справится с... этим? — Он кивнул на дом и на Миранду.
— Нам нужно сообщить, что мы живы, — сказала Имоджен. — Родители, полиция... Но что мы скажем? Правду? Нам не поверят. Сочтут сумасшедшими. А если поверят... сюда приедет куча людей. Учёные, военные, искатели приключений. Они пробудят... то, что внизу. Или станут новой пищей для пустоты в доме.
Тупик. Они сидели под деревом, всего в ста метрах от свободы, и чувствовали себя в новой, более изощрённой ловушке.
Именно тогда Миранда открыла глаза. Её зелёный глаз был ясен и полон той самой старой, упрямой решимости.
— Есть один вариант, — сказала она тихо, но чётко. — Вы уходите. Всей группой. Добираетесь до людей, вызываете помощь. Говорите... что угодно. Про обвал. Про газ. Что я погибла при обрушении. Что тело не найдено.
— Нет! — почти крикнула Имоджен.
— Слушай, — перебила её Миранда, и в её голосе зазвучала сталь. — Я не могу уйти. Но я могу... установить периметр. Я — предупреждение. Если кто-то посторонний подойдёт слишком близко к дому, к подземному входу... я почувствую. И я смогу... предупредить. Выдать знак. А вы... вы должны обеспечить, чтобы сюда не пришли. Чтобы это место было оцеплено, объявлено опасным. Навсегда.
— Ты предлагаешь стать стражем? Как Финн? — с ужасом спросил Лео.
— Нет, — Миранда покачала головой. — Он — страж тюрьмы. Я буду... сиреной на рифе. Предупреждающим маяком. Чтобы другие корабли не разбились. Чтобы никто не полез в эту чёрную дыру.
Она посмотрела на каждого из них. В её взгляде не было героизма. Была страшная, леденящая усталость и абсолютная, непоколебимая ясность.
— Вы должны стать моей связью с миром. Моим голосом и моими руками там, где я не могу быть. А я буду вашими глазами и ушами здесь, у границы. Это единственный способ. Не победа. Равновесие.
Ветер сорвал с дуба последние жёлтые листья и понёс их к дому, к его чёрным, слепым окнам. Тишина между ними была громче любого согласия.
Они понимали, что она права. Это был не счастливый конец. Это был договор с новой, уродливой реальностью, которую они сами и создали.
Путь наверх был не восхождением, а всплытием сквозь слои кошмара, застывшего в материи.
Они не шли — карабкались. Поднимались по хаотичному склону из обломков, где викторианский паркет сливался с наплывами тёплого камня, а обрывки синих обоев торчали, как струпья на ране. Тёплый, направляющий ветерок Пласта ослабел, едва они миновали ледяную глыбу с Финном. Теперь их вела только инерция отчаяния и тусклый луч света сверху — не золотистого, а обычного, дневного, серого света, пробивавшегося сквозь трещины где-то далеко наверху.
Миранда была тяжёлым грузом. Её каменная рука цеплялась за выступы с неестественной, опасной силой, кроша материал. Её человеческая сторона была в холодном поту, дыхание — хриплым и прерывистым. Она молчала, сохраняя силы для каждого шага, но по её лицу было видно: внутри идёт борьба. Её единственный зелёный глаз то затуманивался золотистой дымкой, то прояснялся, становясь диким и испуганным — взглядом той Миранды, которая когда-то боялась тишины в коридорах.
— Держись, Рейн, — сквозь зубы говорил Кай, взваливая её вес на плечо. — Почти... Видишь? Настоящий свет.
Свет был не просто «настоящим». Он был резким. После мягкого, обволакивающего сияния Пласта и слепящей синевы дома, этот тусклый, пыльный дневной свет казался почти враждебным. Он выхватывал не красоту или тайну, а ущерб. Груду битого кирпича, покорёженные трубы, свисающие клочья изоляции.
Имоджен, идущая впереди с фонариком, первой выбралась на ровную плоскость. Вернее, на то, что от неё осталось.
Это была библиотека. Или её призрак.
Знакомые резные стеллажи стояли, но многие были повалены, как костяшки домино. Книги лежали повсюду — одни обугленные, другие покрытые инеем странного, кристаллического вида, третьи просто рассыпались в труху от времени, которое здесь, казалось, ускорилось до века за несколько часов. Огромное окно, выходившее в ядовитый сад (теперь просто в заросший, мёртвый парк), было разбито. Сквозь него дул холодный, сырой воздух с поверхности. Воздух, пахнущий дождём, гниющими листьями и свободой.