Ничего святого

Да, она хочет мне только добра, но благими намерениями выстелена дорога известно куда.

В тюрьму.

А мне не улыбается перспектива угодить туда за убийство в состоянии аффекта.

Так вот в чём дело: спустившись на кухню, я вижу ЕГО.

(Его – особь мужского пола вида homo sapiens, но последнее пока вызывает сомнения).

Кем бы ни была жертва моей тетушки-паучихи, в паутину она угодила не без причины. Тётина цель – камень преткновения между нами, ложка дёгтя, что портит ту прекрасную бочку с мёдом, которой является наше совместное времяпровождение.

Я застываю и, подпирая плечом дверной косяк, разглядываю нашего гостя.

Представляю, как я выгляжу – пижама с медвежатами, которую тётушка подарила мне, упрямо игнорируя тот факт, что я уже давно не ребёнок, всклокоченные со сна волосы, помятая физиономия, глаза, красные из-за чтения в темноте.

Но и мой потенциальный жених совсем не Аллен Делон: его кожа напоминает пасхальный кекс, на котором вместо присыпки прыщи, нос жирно лоснится, волосы цвета детской отрыжки зализаны тонной укладочного средства, но всё это меркнет рядом с эмблемой на его футболке:

Гарвард.

Онпо-петушиному выпячивает грудь и улыбается мне зубами, кривыми, как отвесные скалы на берегах какой-нибудь Шотландии или Норвегии. Вместо вереска на утёсах обильно произрастает кариес. Я не была ни там, ни там, но примерно так их себе представляю.

Тётя Бернадетт считывает сопливый восторг с лица гостя и понимает, что его так обрадовало: явление моей скромной персоны на сцену.

Занавес поднят!

Представление начинается.

– Милая, – чирикает тётя, приобнимая меня за плечи, чтобы подвести к «суженому», – пока ты спала, я поехала в супермаркет и познакомилась с Джонни. Такой славный молодой человек, образованный! Он любезно помог мне донести пакеты до дома и согласился остаться на чай.

– Здорово, – бормочу я, вырываясь из её цепких лапок.

Я бросаюсь к кофейнику, надеясь, что найду в нём яд. Этим утром я не прочь побыть госпожой Бовари или Гертрудой. Кем угодно, лишь бы не собой, захлёбывающейся в океане неловкости и беспомощной злобы.

– Это моя племянница, Элеонор, – обращается тётя уже к Джонни, – я о ней рассказывала…

Я вжимаю голову в плечи, остерегаясь услышать продолжение. Остывший кофе стекает по моему горлу, и я мысленно умоляю напиток не взбодрить меня, а избавить от страданий.

Джонни молчит.

Есть крошечный шанс, что он глухонемой. В таком случае я бы даже рассмотрела его в качестве потенциального кандидата в свои мужья, но я на это не сильно рассчитываю.

– Она просто ещё не проснулась, – оправдывается тётя за отсутствие энтузиазма с моей стороны. – Элеонор очень умная девушка, она много читает по ночам, работает над своей диссертацией…

«За что!? – стенаю я про себя, – где я так нагрешила!?»

– … и преподаёт в Эшвордском колледже, тут неподалёку, – добавляет тётя Бернадетт, вбивая последний гвоздь в крышку моего гроба.

– Я что-то о нём слышал, – басит Джонни.

К моему величайшему огорчению он умеет разговаривать.

– Ой! – восклицает тётя Бернадетт. – Совсем забыла, что забыла выключить утюг. Пойду посмотрю, как он там…

Не обманывайтесь: ничего она не забывала, просто ищет повод оставить нас наедине, чтобы мы с Джонни потолковали о делах «умных молодых людей». Именно этого я и остерегаюсь. Не столько личной беседы с каким-то малоприятным типом, сколько расспросов о своей «диссертации».

Тетушка уплывает.

Я поворачиваюсь к Джонни.

Он глядит на меня без какого-либо выражения. Должно быть, он слегка разочарован. Слегка – разительное преуменьшение правды. Не иначе тётя обещала ему Елену Троянскую, а здесь только я – неудачница Элеонор Бишоп с птичьим гнездом на голове и дурацкой пижамой, скрывающей тело, как фланелевый доспех. Впрочем, и без того очевидно, что под плотной тканью не прячутся силиконовые буфера порно-звезды.

А ещё я – неприветливая маленькая злюка.

Вот с этого и стоило начинать.

– Какая у тебя специальность? – выдавливаю я.

Я пытаюсь, честно. Я люблю свою тётю. В ином случае я бы уже давно вышвырнула это прыщавое недоразумение вон из тётушкиного дома.

– Э? – переспрашивает он. Высказывание Джонни донельзя лаконично, а интонация вопросительная, потому я и считываю это блеяние за вопрос.

– Что ты изучал в Гарварде, – поясняю я. Типа мне очень интересно. Несомненно, тётя поставила на то, что как сапиосексуал я куплюсь на мозговитого парня. Мы сто раз это проходили. Беда в том, что у нас с тётей разные представления об интеллекте. Мои требования высоки, а она довольствуется прожиточным минимумом.

– А… э… ой, – лепечет Джонни, – я не учился в Гарварде, просто купил эту футболку в секонд-хенде.

Блеск.

Зато честно.

– Ты нигде не учился? – уже жёстче спрашиваю я. Я предельно близка к тому, чтобы вылить остатки кофе ему на голову, чтобы смыть этот мерзкий гель для укладки. Он лежит таким плотным слоем, что волосы блестят, как бильярдный шар.

– Учился, – заверяет Джонни, – в школе. Ну и в колледже…

– В колледже, – повторяю я.

– В Эшворде, – говорит он, – но я не…

Чёрная кофейная клякса расползается по надписи «Гарвард». Я делаю виноватое лицо, хотя мне нисколько не жаль. Это вышло случайно, клянусь.

– …не доучился.

– Упс, извиняюсь.

Мы говорим это одновременно, а дальше я обращаюсь в бесславное бегство.

Тётушка не просто пригласила в дом какое-то ничтожество, чьим единственным достоинством является наличие Y-хромосомы, а бомбу, что вот-вот рванёт! Мне крупно повезло, что тётя смылась и не застала эту нелепую сцену.

Наспех одевшись и покидав в сумку немногочисленные пожитки, я ищу тётушку Бернадетт. Наверху её нет. Утюг её не интересует. Она возится с растениями в палисаднике, не смотря на плохую погоду. Завидев меня, она откладывает инструменты и стягивает перчатки в милый цветочек.

– Куда это ты собралась, Элли? – спрашивает она. Я морщусь от сокращённой формы имени, которую я готова простить только тёте Бернадетт. Она меня вырастила и застала времена, когда употребление сокращения было уместным.

Элли – маленькая девочка, игравшая в этом саду и прятавшаяся в закоулках дома, но женщина, что пишет диссертацию и преподаёт в колледже – Элеонор.

И никак иначе.

– Мне позвонили из колледжа, – нагло вру я, – сказали приехать пораньше. У нас методическое совещание.

Я никогда не была на «методических совещаниях» и имею о них весьма расплывчатое представление, но звучит солидно. Тётя, далёкая от превратностей академической жизни, обязана проникнутся уважением.

– Как жаль, – вздыхает она, – а как же… Джонни?

Джонни!

Джонни уже ушёл. Выходка с кофе непрозрачно намекнула ему, что от меня лучше держаться подальше подобру-поздорову. Учился он в Гарварде или нет, это ничего не меняет.

– Сказал, что ему пора, – сообщаю я. Пусть тётя думает, что это я ему не понравилась и не оправдала ожиданий.

Пятого размера груди, без которого диссертацию не напишешь.

– Ну вот… – горько вздыхает тётя Бернадетт, – я снова останусь совсем одна.

Удар ниже пояса. Я тут же чувствую себя виноватой, гнусной, неблагодарной девицей. Тетушка отдала мне свои лучшие годы (неправда, ей всё равно нечем было заняться после смерти дяди Самюэля), вложила в меня столько любви и финансов, а я!

Мне хочется провалиться под землю.

– Я буду приезжать, – обещаю я, прекрасно зная, что это ложь, за которую я сгорю в аду. К счастью, в отличие от тёти, я не верю в ад, рай, святых, грешников и прочее тому подобное.

Возможно, зря.

И Господь, которому тётушка Бернадетт возносит мольбы, всё-таки существует. Кажется, я ему не нравлюсь.

Небо затягивает хмурыми тучами, и шоссе исчезает за стеной дождя. Дворники не справляются с потоками воды, льющимися с разгневанных небес.

Но это ещё не всё:

Моя колымага, доставшаяся мне в наследство от дяди Самюэля, глохнет посреди шоссе.

А ведь этого бы не случилось, если бы я не сбежала от тёти в такой спешке. Я могла бы сидеть с ней в гостиной, попивая чай, и слушать, как капли дождя барабанят по крыше. В камине уютно потрескивал бы огонь, а тётины пальцы порхали бы над вышивкой с очередным котёнком.

Я со злости ударяю по рулю, выскакиваю под дождь и открываю капот. Увы, я ничего не смыслю в машинах. Я не получала в колледже инженерную или какую-либо ещё специальность. Я не пишу диссертацию.

Я бессовестная лгунья.

Прости меня, тётя.

Прости меня, Бог.

3. Люси.

Со стороны всех этих ангелов, что просиживают свои блистательные ангельские штаны наверху, было бы славно оснастить меня в дорогу чем-то полезным, но, судя по всему, спихнуть меня вниз с голой задницей – своего рода наказание за все мои проделки.

Я битый час толкалась на шоссе, а машины проносились мимо, пока не нашёлся хоть один добрый самаритянин. Остальные, надо думать, считали меня привидением. Я слышала страшилки о неуспокоенных духах, что блуждают вдоль трасс возле мест, где погибли.

Признаться, я обожала, что слушать, что изобретать такие небылицы. Каждый Хеллоуин развлекала своими байками малышню, и мне не раз говорили, что у меня непревзойдённый дар рассказчика.

Чаще всего это была мама, когда я плела на ходу, сочиняя оправдание очередному проступку.

Мне становится грустно при мысли о ней.

Я гадаю, что с ней стало после моей скоропостижной кончины? Какой сейчас вообще год? Я преставилась в двух тысяча четвёртом, но спрашивать о дате у своего спутника как-то неловко. Он точно решит, что я сумасшедшая. Только сумасшедшие и путешественники во времени задают людям такие вопросы.

Должно быть, минуло много лет, и мир вокруг сильно изменился, как и технологии.

Я сразу догадалась, что плоская штука, приделанная к лобовому стеклу – сотовый телефон, хотя раньше они выглядели иначе. «Штука» начинает звонить, подтверждая мои предположения. На экране возникает женское лицо и подпись: Ванесса.

Эта Ванесса мне не нравится.

Какого чёрта она звонит моемустранствующему рыцарю?

Он, конечно, не мой, но у меня есть на него определённые планы. Я полагаю, что Джулиан по всем параметрам подойдёт для моей подопечной Элеонор:

Он уже не прыщавый юнец, но и не дряхлый дед. Словом, золотая середина, когда мужчина в «самом соку». Парочка седых прядей на висках и очки придают ему интеллигентности (самое то для библиотекарши!). Симпатичный, но не смазливый. Голубые глаза – это плюс, какая девушка перед ними устоит? Шевелюра густая и без залысин. Не толстый и не слишком худой. Наличие восьми кубиков пресса пока остаётся невыясненным.

Что ещё?

Вежливый, спасает дев в беде, есть своя машина (в своё время это бы меня сразу подкупило!), образованный… и, точно! Самое главное: преподаёт в колледже, в том самом, где работает Элеонор.

Все звёзды сошлись!

Но есть одно жирное «но»…

Экран телефона меркнет и через пару минут загорается вновь. Ванесса, кем бы она ни была, очень упрямая. И, кажется, Джулиан тоже от неё не в восторге. Он сбрасывает её портрет, и на его месте вновь появляется карта с точкой, движущейся по прямой линии. Точка – это мы, а линия, надо думать, шоссе.

– Там сзади есть плед, – говорит Джулиан, – если вы замёрзли.

Скорее всего, он хочет отвлечь меня от приставучей Ванессы, ибо она снова принимается ему названивать. Я послушно лезу назад и завладеваю пледом. И хоть я не замёрзла, но всё же набрасываю его на плечи, чтобы не обижать Джулиана.

Мысленно добавляю в список его достоинств новый пункт – он заботливый.

Элеонор обязана это оценить!

– Да что ж такое, – бормочет Джулиан, выдёргивает телефон из крепления и швыряет на приборную панель. Какое-то время он глядит на дорогу, мутную из-за дождя, а потом косит на меня глаза и жалуется: – Это моя бывшая жена. Не представляю, что ей так срочно от меня понадобилось.

«Бывшая», – подмечаю я, испытав заметное облегчение от этой детали.

– Почему вы расстались? – вырывается у меня. Я никогда не могла удержать своего любопытства, хоть мама неустанно твердила мне, что это невежливо.

– У неё сложный характер, – с грустным смешком говорит Джулиан.

– А… – понимающе тяну я, – она стерва.

«Ничего-ничего, – думаю я, – скоро мы приедем в Эшворд, где тебя ждёт замечательная Элеонор, которая, наверное, настоящий ангел».

По правде мне не очень-то в это верится, ведь хорошая девушка давно нашла бы себе мужа, а не пряталась от любви среди книжных полок. Хорошая девушка улыбалась бы на фото в личном деле, а не взирала в камеру так, будто хочет плюнуть фотографу в глаз. Хорошая девушка не носила бы уродливый кардиган и огромные очки. Они больше подошли бы сварливой старухе, а не юной особе. Ей двадцать девять, а не сто девяносто!

Но внешность бывает обманчива, да?

Надеюсь на это.

Шанс развеять предубеждения на счёт Элеонор представляется мне куда раньше, чем я ожидала. Я вижу её – не какое-то там видение, а реальную Элеонор Бишоп, голосующую на шоссе, как совсем недавно делала я.

– Тормозите! – требую я.

Джулиан хмурится.

– Извините, Люси, но я тороплюсь в город, – отнекивается он.

– Джулиан! – возмущаюсь я. – Разве вы можете бросить девушку в беде!? Вы же подобрали меня! Знаете, как редко тут кто-то останавливается?

С тяжёлым вздохом он выруливает на обочину.

– Это точно девушка? – сомневается Джулиан.

Элеонор невысокого роста, на голову, а то и две ниже меня, но её половую принадлежность непросто определить с этого расстояния: на ней плащ-дождевик с капюшоном, практически полностью скрывающим лицо, а и из-за стены дождя видимость практически нулевая.

Кто-тов дождевике маячит у шоссе рядом с безобразной строй машиной.

Но я-то знаю, что это она, моя подопечная!

Мне подсказывает сердце. И Джулиан тоже должен почувствовать, что эта девушка – его судьба.

– Ладно, – сдаётся он.

Я радостно хлопаю в ладоши и выпрыгиваю под дождь вслед за ним. Вынуждена признать, что Джулиан не разделяет моего восторга: он плетётся к Элеонор походкой смертника, всходящего на виселицу.

– Вам нужна помощь? – спрашивает он, перекрикивая дождь и шум автомобилей, проносящихся мимо нас по шоссе.

Элеонор складывает руки на груди. Как-то и она не особенно счастлива видеть своего будущего супруга. Её глаза недоверчиво сужаются за запотевшими стёклами очков.

– У меня заглохла машина, – сообщает она.

Джулиан заглядывает внутрь омерзительной колымаги.

– А вы… эм… – с запинкой начинает он, – не пробовали заправлять её бензином?

«Что ты несёшь!?» – паникую я про себя.

– Вас забыла спросить! – оскорблённо говорит Элеонор.

– У вас есть канистра? – невозмутимо продолжает Джулиан, – я могу подбросить вас до авто…

– Не нужно! – пресекает Элеонор.

Она захлопывает капот с таким остервенением, что мне невольно становится жаль несчастный драндулет. Эта девушка – не подарок. Её дальнейшие действия лишь тому доказательство: ладно, Джулиан сморозил глупость, но эта психованная разозлилась так, будто он на её глазах прикончил всю её семью.

И даже золотую рыбку!

Элеонор шмыгает в свою машину и блокирует дверцы, тем самым давая понять, что разговор окончен. Не сдалась ей наша помощь.

Джулиан пожимает плечами и идёт обратно к своему автомобилю.

– Эй! – я вприпрыжку мчусь за ним. – Ты бросишь её здесь?

Он скрывается в салоне. Я тороплюсь занять пассажирское место, пока Джулиан не уехал без меня. Мне нравится дождь, но я вдоволь им насладилась, пока торчала здесь.

Хорошенького понемножку.

– Ну… я же не потащу её силой до ближайшей заправки? – резонно замечает Джулиан, не глядя в мою сторону. – Мне не нужен ещё один судебный иск…

– Судебный иск? – уточняю я.

– Не бери в голову, – отмахивается Джулиан, – я уверен, что кто-нибудь ещё ей поможет. Или случится чудо, и бензин материализуется в баке сам собой.

«Чудо, – сердито повторяю я про себя, – чудо, что вы оба оказались в одном месте и в одно время!»

Джулиан считает иначе.

– У меня важная встреча, – принимается оправдываться он, – я не могу опаздывать.

Я забираюсь с ногами на сидение и заматываюсь в плед, демонстрируя нежелание слушать его отговорки. Я разочарована и крайне недовольна поведением Джулиана.

Какая встреча может быть важнее встречи с любовью всей его жизни!?

4. Себастьян.

Я стою перед зеркалом в помпезной позолоченной раме, и от того, что я там вижу, мне хочется разрыдаться взахлёб.

Конечно, демоны не плачут, но поставьте себя на моё место – врагу не пожелаешь оказаться в шкуре смертного!

Меня всунули в тело какого-то недоумка, заключившего контракт на свою бессмертную душу, словно ногу в ботинок не по размеру.

(Сапоги мои, сапоги!)

Недоумок сейчас смотрит «ТикТок» в Аду, а всё, ради чего он обрёк себя на муки вечные, досталось мне: его особняк с дворецким и штатом прислуги, другая недвижимость, машины, яхты, акции, счета, положение в обществе и прочий бесполезный мусор, который так высоко ценят тупые людишки.

В довесок я унаследовал его тело, и, нужно отдать ему должное, всё могло обстоять куда хуже.

Он, вроде как, не урод по человеческим меркам, но я всё равно буду скучать по своим клыкам, хвосту, жёлтым глазам, фиолетовой коже и прекрасным элегантным рогам.

Никакие шесть с половиной футов роста, густая шевелюра и восемь кубиков пресса мне их не заменят.

«Хватит наматывать сопли на кулак, Белтарион, – тщетно пытаюсь ободрить себя я, – зато теперь у тебя будет сколько угодно сапог!»

Увы, в гардеробной, размером с дрянную квартирку в Нью-Йорке, не имеется и одной пары ковбойских сапог из человеческой кожи, а лишь коллекция классических ботинок в стиле какого-то второсортного мафиози. Ректору заштатного колледжа полагается выглядеть консервативно, хоть колледж этот – дыра, каких поискать, и всем тут, по большей части, плевать на дресс-код.

Сплошная показуха.

В моих интересах разобраться со всем побыстрее, чтобы вернуться домой.

Но сапоги то уже заграбастал Распорядитель…

Вернёт ли он их, если я качественно сделаю свою работу?

Да и в Аду твориться чёрте-что… по возвращению придётся устраивать переворот, а это так утомительно! Я – старый, умудрённый опытом демон, мне не престало заниматься такой ерундой, как и возиться со смертными, будто я – какой-то начинающий бес.

Я удерживаю себя от порыва ещё разок набрать тому неудачнику, которого мне предстоит подвергнуть искушению и склонить на тёмную сторону, но мне неспокойно. На улице такой ливень, что, не ровен час, Джулиан Беккет с его-то везением, попадёт в автокатастрофу по пути, и я застряну здесь навсегда, так и не выполнив свою миссию.

Эти опасения подстёгивают меня всунуть ноги в дурацкие классические ботинки, напялить чёрный костюм и пальто и спуститься в гараж.

Дворецкий тут как тут – как я уже успел заметить, этот настырный старый хрен всюду следует по пятам за своим господином, и разве что задницу ему не подтирает. Не исключаю, что они практиковали это с настоящимСебастьяном Кроу, но со мной эти штучки не прокатят.

– Вам понадобится водитель, сэр? – спрашивает дворецкий.

– Нет.

Из-за этого типа у меня складывается ощущение, что я угодил не на Землю, а в «Аббатство Даунтон», которое, к слову, – та ещё пытка. Мне доводилось видеть несчастных, приговорённых пересматривать снова и снова, как все сезоны, так и полнометражки.

Ад – ужасное место. Не советую вам туда попадать. Лучше ходите в церковь, переводите старушек через дорогу, снимайте кошек с деревьев и чем там ещё зарабатывают себе путёвку в рай.

Догадываюсь, что в данный момент Себастьян Кроу именно тем и занимается: вникает в запутанные отношения семьи графа Грэнтема.

Не спрашивайте, откуда я об этом знаю.

Про графа, а не про Себастьяна. По правде, мне плевать на него, хоть и стоило бы испытывать что-то сродни благодарности. Благодарность? Не смешите. Вообще-то, я – демон.

И всё же:

Спасибо тебе, Себастьян, что продал душу.

Обращайся, Белтарион!

– Не забудьте взять с собой зонт, сэр, – напутствует меня дворецкий, видимо, утомившись ждать, пока я переберу в памяти все ключевые события британской костюмированной драмы.

Я слишком долго смотрел в одну точку перед собой.

– Ага, – откликаюсь я, едва сдержавшись от какого-нибудь глумливого приказа напоследок. Например, перебрать горох (или постоять на нём?), переодеть всю прислугу в клоунские костюмы или снять со стен барочные картины и заменить их репродукциями Отто Дикса.

Впрочем, к чему мелочиться?

Пусть этот услужливый дед сгоняет в Дрезден и привезёт мне парочку оригиналов.

Не сомневаюсь, что Себастьяну это по карману.

По правде говоря, мне не очень-то нравится Отто Дикс, но полагается уважать его по долгу службы. Если уж на то пошло, я предпочёл бы Давида Каспара Фридриха, ведь на Земле никто не осудит меня за меланхолические настроения и пристрастие к немецкому романтизму.

Короче, я ищу плюсы от пребывания здесь. И в дороге включаю Вагнера, пока «тесла» Себастьяна Кроу, вернее, уже моя, несётся сквозь пелену дождя в направлении задрипанного Эшвордского колледжа.

Как бы ни было велико искушение выжать из этой малышки всё, я не тороплюсь, а выискиваю машину Джулиана, торчащую задницей из кювета. Следов недавней автокатастрофы нигде не наблюдается, но какая-то дурацкая тачка всё-таки маячит возле шоссе. Припомнив, что мой подопечный – крайне несчастливое существо, я сворачиваю на обочину, порадовавшись, что навязчивый дворецкий всучил мне зонт.

Запотевшее стекло колымаги опускается, являя мне… существо, сошедшее не с полотен немецких экспрессионистов, а с шизоидных картин Маргарет Кин. Я не сразу понимаю, что такими непропорциональными глаза выглядят из-за громоздких очков.

Создание враждебно взирает на меня из-под капюшона и, несомненно, не является Джулианом Беннетом.

Я видел его фотографии и внимательно изучил всю доступную информацию в интернете.

– Да, я забыла заправиться, – зачем-то сообщает мне существо и выставляет палец вверх. – Опережая ваш вопрос!

– Я не собирался об этом спрашивать, – говорю я. Вообще-то, я и разговаривать с этим чучелом не собирался, но вынужден отыгрывать Себастьяна Кроу, а филантропы-миллиардеры не посылают к чёрту незнакомцев, прежде чем те откроют рот.

После – возможно.

– Тогда что? – огромные глаза превращаются в две злобные щёлки. – Помощь предложить?

«Только не это!» – мысленно сокрушаюсь я.

– Ага, – подтверждаю я. – Должно быть, вас нужно куда-то подвезти?

Существо издаёт нечленораздельный звук, до боли напоминающий мне стенания грешников.

Ах, какая услада для ушей!

Сердце омывается тёплым чувством ностальгии.

– Да, – с явной неохотой признаёт существо, – до ближайшей заправки, если это вас не затруднит.

«Затруднит», – думаю я.

– Без проблем, – говорю вслух.

Создание закрывает окно и возится в салоне. Я отступаю, чтобы оно могло выбраться из своего богомерзкого дома на колёсах. Оно оказывается совсем крошечным, но это не мешает ему распространять вокруг флюиды кипучей агрессии. Они лишь усиливаются по мере приближения к «тесле». И пусть из-за подселения в человеческую оболочку я лишился почти всех своих сил, я по-прежнему улавливаю эмоции.

Эмоции этого создания (ладно, женщины) – доставляют мне истинное наслаждение:

Зависть. Злость. Страх.

От такого коктейля идёт кругом голова!

Смертная забирается на заднее сидение, подальше от меня. Я ловлю её взгляд в зеркале на лобовом стекле.

– Если вы надумаете причинить мне вред, у меня есть перцовый баллончик! – заявляет она.

Я прячу улыбку в воротнике пальто. Какая прелесть! Если бы я надумал причинить ей вред, меня не остановил бы перцовый баллончик. Ей крупно повезло, что у меня больше нет ни острых когтей, вспарывающих грудные клетки, как бумажные китайские фонарики, ни смертоносных клыков…

Изнеженные ручонки Себастьяна Кроу с мужским маникюром никуда не годятся, как и зубы, в которые вложено целое состояние.

– И в мыслях не было, – заверяю я.

Чтобы намекнуть своей попутчице, что я не настроен вести с ней беседы, я включаю музыку. По салону разливаются звуки «Золота Рейна». Смертная отворачивается к окну, прикидываясь, что ей очень интересен пейзаж, размытый дождём.

Но теперь её саму так и разрывает от желания завязать разговор.

Спасибо, что она позволяет мне хотя бы дослушать интермедию «Спуск в Нибельхейм и ковка кольца» и не лезет. Очень мило с её стороны.