Генеральный подрядчик иллюзий. Проект «Сингулярность Арысова»

Генеральный подрядчик иллюзий

Проект «Сингулярность Арысова»

Искандер Арысов

© Искандер Арысов, 2026

ISBN 978-5-0070-7984-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Книга первая: РОЖДЕНИЕ ПУРГИНА (Бегство из себя)

Глава первая. Сын уральской ночи

Серая мгла застыла над Алапаевском, словно пропитанная сажей вата. Городок спал, укутанный уральской ноябрьской ночью, такой долгой и густой, что казалось — рассвета не будет никогда. В одном из домов на окраине, в комнатке с отклеивающимися обоями, мальчик лет семи не спал.

Его звали Володя Бубенко, но в своих фантазиях он уже был Валентином — именем, вычитанным в потрёпанной книжке о римских императорах. Лежа на жесткой койке, он прислушивался к храпу отца, Петра, в соседней комнате. Петр Бубенко, слесарь пятого разряда, ударник труда и доброволец народной дружины, во сне бормотал лозунги. «Даешь пятилетку в четыре года!» — вырвалось у него особенно громко, и Володя вздрогнул, уткнувшись лицом в подушку, пахнущую мылом и тоской.

Днем Петр был Петром — ударником, активистом, примерным советским человеком. Вечером, пропахший машинным маслом и дешевым табаком, он превращался в отца — уставшего, молчаливого, вычерпывающего из миски щи с такой сосредоточенностью, будто выполнял важнейшую государственную задачу. Мать, Анна, была тенью, тихой женщиной, чья жизнь состояла из очередей, стирки и страха. Страха опоздать, недодать, сказать лишнее. Они оба играли свои роли безупречно, как актеры в пьесе, которую никто не писал, но все знали наизусть.

А Володя не хотел играть. Вернее, хотел — но свою пьесу.

Первый обман родился из цвета, вернее, из его отсутствия. В школе задали нарисовать «Нашу счастливую жизнь». Володя посмотрел на свой рисунок: серый дом, серое небо, коричневая фигура отца-ударника с красным, как единственная вспышка, флажком в руке. Рядом — кривая берёза, больше похожая на кляксу. Ему стало стыдно за эту убогую реальность, которую он изобразил так честно. Тогда он взял карандаш и на небе, поверх серого, нарисовал странное светило — не солнце и не луну, а нечто фиолетовое с золотыми лучами.

— Это что? — строго спросила учительница Марфа Семёновна, разглядывая рисунок на следующем дне.

— Полярное сияние, — не моргнув глазом, соврал Володя. — Я читал. Оно бывает на Севере. А Урал — почти Север. Оно символизирует сияние нашего светлого будущего.

Марфа Семёновна, женщина с лицом, как у закрытого сейфа, на миг растерялась. Идея была, с одной стороны, еретическая (какое еще сияние?), а с другой — идеологически выдержанная («светлое будущее»). Она покосилась на фиолетовый круг. Он был красивым. Ярким. Таким, какого не было в её жизни.

— Фантазируешь, Бубенко, — сказала она, но поставила «четыре», а не «три». И не вырвала лист.

Это был его первый выигранный бой с серым миром. Цвет, рожденный из лжи, оказался сильнее правды. Володя почувствовал странную, щекочущую душу власть. Он понял: мир вокруг — это гигантский театр абсурда, где все говорят не то, что думают, и верят не в то, что видят. Отец с его лозунгами, Марфа Семёновна с её «светлым будущим», сосед-стахановец, который по ночам тайком гнал самогон из картошки — все они играли. Просто их роли были скучными, серыми, написанными кем-то другим.

А он хотел быть драматургом собственной жизни.

В десять лет он организовал «Тайное общество исследователей тайн Уральских гор». Членство стоило две конфеты-подушечки или один перочинный ножик. Он рассказывал доверчивым мальчишкам о спрятанных в старых шахтах сокровищах Разина, о призраке заводского инженера, который бродит по ночам с синим фонарем, искажая показания счетчиков у «передовиков». Он рисовал карты на обороте старых плакатов, его глаза горели такой искренней убежденностью, что конфеты текли рекой. Общество раскрылось, когда родители одного из «исследователей» обнаружили под матрасом запасы сахара, предназначенные для взятки духу шахты (по инструкции Володи). Володе влетело от отца, но, сидя в чулане, он не плакал. Он смеялся. Они ведь поверили. Поверили в его выдумку больше, чем в лозунги на столбах.

К четырнадцати годам недовольство собой и миром в нем созрело, как нарыв. Он смотрел на себя в потрескавшееся зеркало в прихожей: обычное лицо, ни красоты, ни особого уродства. Лицо статистической единицы, винтика. Его отец был винтиком. Мать — тенью винтика. Он же чувствовал в себе потенциал целого, сложного, хитроумного механизма. Но мир требовал от него простоты. «Учись, трудись, будь честным». Честным в этом мире лживых спектаклей? Это было абсурдно.

Однажды зимним вечером, возвращаясь из школы, он стал свидетелем сцены у райкома. Пожилого человека, бухгалтера, публично клеймили за «потерю бдительности» — он неправильно начислил премию какому-то бригадиру. Бухгалтер, седой, с трясущимися руками, пытался что-то объяснить, бормотал о «недоразумении», о «документах». Его голос тонул в гневных, отрепетированных репликах активистов. Лица обвинителей были искажены искренним, почти праведным гневом. Володя замер, наблюдая. Это был чистейший театр. Трагедия? Фарс? Нет. Абсурд. Человеческая жизнь ломалась из-за арифметической ошибки, возведенной в ранг политического преступления. И все играли свои роли: и обвиняемый — роль жертвы, и обвинители — роль мстителей за справедливость.

Володя понял главное: сила в нарративе. Кто контролирует историю, тот контролирует реальность. Бухгалтер проиграл, потому что его история была скучной — «ошибка в подсчетах». История активистов была мощнее — «борьба с вредительством». Правда не имела значения. Имело значение только то, во что заставят поверить.

Он шел домой, и в голове его, под вой уральской вьюги, рождался новый образ. Уже не Володя Бубенко, сын слесаря, а кто-то другой. Человек с яркой, захватывающей историей. Человек, который не будет играть по чужим правилам, а напишет свои. Который раскрасит этот серый, абсурдный мир в цвета своих фантазий, заставит его поверить в полярные сияния посреди индустриальной тьмы.

Он еще не знал, что станет величайшим аферистом всех времен. Что его ждет Москва, триумфы, падения и пуля в затылок в подвале на Лубянке. Пока он был лишь мальчиком в сером городке, сжимавшим в кармане кулаки, в которых был зажат несуществующий, но уже такой реальный для него, фиолетовый свет собственного, выдуманного солнца. А за окном, не умолкая, выла уральская ночь — темная, бесконечная и полная скрытых, не сыгранных еще ролей.

Глава вторая. Густой мороз, как кисель

Морозный воздух Урала был густым, как кисель, и пронизывающим, как укор совести. Ночь здесь наступала рано и властно, поглощая убогие деревянные домишки, покосившиеся заборы и единственную мощёную улицу, ведущую от вокзала к зданию райкома. В этой ночи, под аккомпанемент воя голодных собак и скрипа фонарных столбов, рос Владимир Бубенко. Не Валентин Пургин ещё — просто Володя, сын Петра Бубенко, счетовода лесопилки, и Анны, бывшей сельской учительницы, чей взгляд потух окончательно после третьего выкидыша.

Жизнь в городишке Н-ске была спектаклем, разыгрываемым по жёстко утверждённому свыше сценарию. Каждое утро жители надевали маски: начальник участка Смирнов — маску мудрого и требовательного хозяйственника (хотя он панически боялся приезда любой комиссии). Его заместитель, Козлов, — маску яростного борца за дисциплину (особенно усердствовал он после вчерашних посиделок с тем же Смирновым). Рабочие надевали маски сознательных пролетариев, копивших в душе чёрную злобу на нормы выработки. Даже бабки на лавочке у колодца играли роли «сознательных общественниц», осуждающих тунеядцев, пока их цепкие глаза не находили новую жертву для перемывания косточек.

Володя Бубенко рано понял главное: все здесь играют. Но играют плохо, нервно, с похабным надрывом провинциальных актёров. Истинная суть проглядывала сквозь дыры в гриме: страх, зависть, усталость, жадность. Система, которая сгоняла их на этот подмостки, была груба, как нестроганая доска, и недалёка, как агитплакат. Она требовала не сути, а формы. Не веры, а ритуала. И любой, кто сумеет сыграть свою роль безупречно, кто выучит текст лозунгов твёрже и вовремя скажет «товарищ», может стать режиссёром этого районного балагана.

Первый урок пришёл не из книг, а из жизни, в форме первого суда. Не над ним — над отцом.

Петра Бубенко обвинили в «халатности, повлёкшей за собой порчу социалистической собственности» — он якобы неправильно начислил зарплату бригаде грузчиков, из-за чего те, обидевшись, разбили ящик с гвоздями. Дело было сфабриковано от и до: сам начальник участка Смирнов дал Петру указание «сэкономить», а когда всплыла «недостача», мгновенно нашёл стрелочника. Суд был скорым, как удар топора. Народный заседатель, пекарь дядя Миша, заснул на втором часу заседания. Обвинитель цитировал сводки о трудовых подвигах и кознях врагов народа, сбиваясь и путая фамилии. Судья монотонно бубнил что-то о воспитательной роли правосудия. Сам Петр, бледный как мел, пытался что-то сказать о бумажке от Смирнова, но его голос тонул в казённом гулком пространстве.

Володя, семнадцатилетний, сидел на задней скамье и не спускал глаз с этого фарса. Он видел не трагедию отца — того ждал выговор и полгода исправительных работ. Он видел механизм. Грубый, как тиски. Предсказуемый, как падение гильотины. Но в этой предсказуемости была слабость. Механизм реагировал на кнопки: «вредительство», «сознательность», «политическая бдительность». Нажимаешь — получаешь результат. Весь вопрос в том, кто нажимает.

И тогда Володя совершил свой первый, ещё робкий афёрный трюк. Он не стал бороться с системой — он её перехитрил. Зная, что судья — большой любитель птиц (и коньяка, но это уже детали), Володя, превосходный рисовальщик, за ночь создал иллюстрированную брошюрку «Певчие птицы Урала: краткий определитель для трудящихся». На титульном листе красовалась гордая надпись: «В помощь культурному отдыху строителей социализма. Составил: пионер В. Бубенко».

На следующий день, «случайно» столкнувшись с судьёй на крыльце, он, заикаясь и краснея, вручил тот труд, как скромный вклад в дело народного просвещения. Ни слова об отце. Только о птицах и о глубоком уважении к советскому правосудию.

Через два дня приговор Петру Бубенко был вынесен, но ограничился строгим выговором. «Учитывая чистосердечное раскаяние и многолетний добросовестный труд» — значилось в решении. Смирнов, удивлённый, но не готовый лезть в петлю, отделался выговором за «слабый контроль». Система проглотила наживку, даже не поняв, что клюнула. Она была груба и недалёка. Она реагировала не на правду, а на правильный сигнал. На правильно поданную роль.

В ту ночь, глядя в потолок, Володя не чувствовал радости от спасения отца. Он чувствовал холодную, щекочущую душу эйфорию открытия. Весь мир — театр. Советская провинция — его самая абсурдная, самая гротескная сцена. Здесь можно не жить, а играть. И если ты талантливый актёр, ты можешь играть по своим правилам. Точнее, делая вид, что свято чтишь чужие.

Он встал, подошёл к зеркалу. В тусклом отблеске керосиновой лампы его лицо было похоже на маску. Он попробовал улыбнуться — получилась стандартная, восторженно-преданная улыбка активиста. Он нахмурил брови — и вот он уже суровый борец с пережитками прошлого. Он скорбно опустил уголки губ — и перед ним был честный труженик, обманутый коварными врагами.

«Сын уральской ночи, — прошептал он своему отражению. — Ты рождён во тьме, чтобы видеть, что другие не замечают при свете. Они строят свой мир на сцене. Значит, тот, кто управляет светом и репликами, и есть настоящий хозяин положения».

За окном по-прежнему стояла непроглядная уральская ночь. Но для Владимира Бубенко она вдруг перестала быть символом глухоты и отчаяния. Она стала его союзником, его ширмой, его бескрайней, тёмной кулисой. Занавес только поднимался. А где-то в будущем, уже с новым именем на афише — Валентин Петрович Пургин — его ждал столичный спектакль, где ставки будут несравнимо выше, а абсурд — изысканнее и смертоноснее.

Но урок первого суда он запомнит навсегда: система любит громкие слова и красивые жесты. Дайте ей их — и она отдаст вам всё, что спрятано у себя в карманах. Главное — никогда не переставать играть. И никогда не верить в свой собственный спектакль.

Глава третья. Дмитровлаг, или Метаморфоза

Холод. Холод был первым, что ощутил Владимир Бубенко, сменивший пахнущий пылью и лампадным маслом московский следственный изолятор на бескрайнее ледяное пространство Дмитровлага. Не абстрактный «холод системы», а самый что ни на есть физический, пробирающий под телогрейку, выжимающий слезы из глаз и превращающий дыхание в колючее облако.

Его, «социально-вредный элемент», осуждённый по 58-й за «мошенничество в особо крупных размерах и подрыв доверия к органам», определили на строительство канала Москва-Волга. Место — гигантская, вырубленная в земле и скале рана, залитая серым ноябрьским светом. Люди в рваной одежде, похожие на потускневшие тени, копошились в грязи, таскали брёвна, вгрызались ломами в мёрзлую землю. Гул, лязг, окрики, редкий мат, больше похожий на стон.

Первые дни Владимир, существовал в состоянии животного оцепенения. Удары, голод, невыносимая усталость стирали личность, оставляя лишь базовый инстинкт выживания. Система казалась монолитной: конвоиры с винтовками, пронизывающий взгляд оперуполномоченного, бесконечные правила, чёткий, как удар киркой, распорядок. Она давила, пытаясь сплющить его в стандартную лагерную пыль, в винтик, который сломается и будет выброшен.

Но Владимир Бубенко не был винтиком. Он был аферистом. А профессия афериста — это, прежде всего, умение видеть систему изнутри, находить в ней слабые места, трещины и играть на них.

Озарение пришло к нему не в бараке, не под нарами, а на самом «фронте работ». Он заметил, что норму по выемке грунта его бригаде всегда завышают, но никто не проверяет, откуда берутся отчётные цифры. Десятник, туповатый и вечно пьяный мужчина с лицом, изъеденным оспой, просто брал из воздуха красивую цифру и нёс её в контору. Контора, в свою очередь, рапортовала наверх о «стахановских темпах». Наверху радовались и требовали новых рекордов. Круг замыкался, порождая абсурдную, но прочную конструкцию из лжи.

«Вся система — фасад, — подумал тогда Владимир, отплевываясь от горькой слюны. — Величественный, грозный фасад. Но за ним — пустота, которую заполняет человеческая лень, страх и желание выслужиться. В ней полно дыр».

Это было его спасением. Его метаморфозой.

Он начал с малого. Подобрал на отвале поломанный карандаш и клочок обёрточной бумаги. По вечерам, притулившись к единственной лампочке, он не спал, а чертил. Не проекты, нет. Он чертил схемы. Схемы движения бригад, графики поставок скудного пайка, даже приблизительную схему лагерных построек. Он изучал не канал, а сам лагерь как механизм.

Затем он нашёл свою первую «дыру». Ею оказался пожилой врач санчасти, Иван Семёнович, человек с потухшими глазами, который когда-то лечил людей, а теперь лишь констатировал болезни и отправлял умирать. Владимир Бубенко подошёл к нему не как зэк к начальнику, а как пациент к врачу. Не с жалобой, а с почтительным вопросом о лёгком недомогании. И между делом, с искренним, профессиональным интересом спросил: «Иван Семёнович, а вот если бы у вас были бы лишние бинты, ну, условно, вы бы их списали как испорченные? Или это слишком рискованно?»

Врач насторожился. Но в голосе Владимира не было доносительства. Был лишь холодный, аналитический интерес коллеги к уязвимости системы учёта. Через неделю Владимир получил свою первую «благодарность» — две картофелины и кусок мыла, «списанные» по акту. Мыло стало первой валютой.

Дальше — больше. Он увидел, что кладовщик на складе вещевого довольствия боится внезапных проверок, потому что вечно путается в бумагах. Бубенко, вызвавшись «помочь» убрать склад за пайку хлеба, за вечер навёл там идеальный порядок и заодно создал вторую, «чёрную» опись, которую и передал кладовщику «на всякий случай». Теперь у него была тёплая шапка и валенки.

Он понял, что оперуполномоченный Цибин, злой и подозрительный человек, на самом деле патологически боится, что его обойдёт по карьерной лестнице молодой выдвиженец из соседнего лагпункта. И как-то раз, делая вид, что просто болтает, Владимир «проговорился» при Цибине о том, что слышал, будто тот выдвиженец хвастался связями в самом НКВД и собирается «навести порядок» в их зоне. Цибин занервничал. Его внимание переключилось с рядовых зэков на внутреннюю интригу. Контроль ослаб.

Метаморфоза была почти завершена. Владимир Бубенко, призрак, созданный в московских подвалах, начал оживать в аду Дмитровлага. Лагерь не сломал Владимира. Он его закалил, отполировал, как гальку в ледяном потоке. Он освободил его от последних иллюзий и моральных сомнений. Здесь, где главной ценностью была миска баланды, его талант — талант видеть слабость, страх и жадность в людях и играть на них — оказался самым востребованным.

Он жил теперь по своим правилам. Первое правило: система — это не стена, это сеть. В ней нужно не упираться, а находить ячейки и проскальзывать. Второе: каждый человек — инструмент или препятствие. Третье, и главное: самая прочная валюта — не хлеб и не мыло, а информация. Управляя ею, можно управлять всем.

К концу срока (его, «за примерное поведение и помощь в укреплении лагерного хозяйства», сократили на треть) он уже не был простым зэком. Он был теневым бухгалтером, советником, информационным брокером. Он знал, у кого что болит, и умел предлагать своё, особое, лекарство.

5 ноября 1940 года его выпустили. Он вышел за ворота, обернулся и взглянул на выщербленные бараки, на вышки, на чёрную полосу канала. Он не чувствовал ненависти. Он чувствовал благодарность. Величайший аферист всех времён прошёл свою главную школу. Фасад системы остался позади. Впереди была Москва — огромная, голодная, напуганная, идеальная сцена для последнего, самого грандиозного спектакля под названием «Жизнь».

Он поправил свою, «списанную» со склада, шапку, сунул руки в карманы телогрейки, где лежали несколько заработанных в лагере рублей и адрес одной полезной подружки, и зашагал по дороге к станции. Лёгкий снег начинал кружиться в воздухе, предвещая раннюю, суровую зиму. Бубенко улыбнулся. Он был свободен. И он знал, что настоящая свобода — не там, где нет правил, а там, где ты сам пишешь их для других.

Глава четвертая. Купе для двоих

Дымчатый рассвет за окном вагона сливался с угольной пылью, превращая мир в размытую акварель. Поезд Москва—Минск стучал на стыках рельсов размеренно, как метроном, отсчитывающий последние минуты жизни Владимира Бубенко.

Он сидел на верхней полке, прижав к груди потрепанный саквояж. В нем — всё: две застиранные сорочки, пачка «Казбека», томик Дюма-отца для вида, и главное — паспорт на имя Владимира Семеновича Бубенко, 1914 года рождения, слесаря 4-го разряда завода «Красный пролетарий». В кармане пиджака жались триста семьдесят рублей — сбережения за два года, выкроенные из скудного заработка и мелких, дрожащих афер на толкучках. Бегство. Бегство от себя, от долгов, от неминуемого разоблачения в истории с «золотыми» часами начальника цеха, которые оказались позолоченными. От матушки, писавшей в каждом письме: «Когда ж ты, Володенька, остепенишься?»

«Остепениться». Слово казалось ему приговором. Он был не слесарем, он был артистом, фокусником, но сцена его жизни была убога, а зрители — мелочны и подлы. Его гениальные планы тонули в трясине советской обыденности, как бриллиант в болоте. А теперь — еще и уголовная статья маячила.

С ним в купе ехал всего один попутчик — плотный, аккуратно одетый мужчина лет сорока. Он представился: «Петр Сергеевич». С первых минут Петр Сергеевич расположил к себе: достал дорогой коньяк, угостил колбасой, нарезанной ровными ломтиками. Говорил спокойно, авторитетно, о вещах, о которых Бубенко мог только мечтать: о ресторане «Арагви», о санаториях в Кисловодске, о тонкостях снабжения.

— Вы, Владимир Семенович, человек явно не на своем месте, — сказал Петр Сергеевич, разглядывая Бубенко через дымок папиросы. — В вас горит огонь. А вы им печку в бараке топчите.

Бубенко расправил плечи. Ему льстило. Он разоткровенничался. Не про часы, конечно, но про свою «непризнанность», про мечты о большой игре, где нужны ум, смелость, широта души.

— Страна строится, товарищ! — воскликнул он, хмелея от коньяка и собственного красноречия. — А таланты пропадают в нищете и безвестности!

Петр Сергеевич кивал, подливал. Его чемодан, дорогой, коричневый, с блестящими замками, стоял неприступной крепостью у стены.

Под стук колес Бубенко задремал. Сон был тяжелым, провальным. Ему снились чекисты в кожанках, мать, плачущая у станка, золотые часы, которые тикали, как бомба…

Он проснулся от толчка на стрелке. В купе был полумрак. Петра Сергеевича не было. Чемодан его тоже исчез. Сердце Бубенко екнуло, рука инстинктивно потянулась к внутреннему карману пиджака. Карман был пуст.

Он вскочил, опрокинув бутылку. Ощупал все карманы, вытряхнул саквояж, заглянул под одеяло, под полку. Паспорта не было. Исчезли и деньги.

Мир рухнул. Без бумажки он — никто. Бомж. Беспаспортный бродяга. Первый же контроль наберется на него, как на щенка. А потом — этап, лагерь, тайга… Кража паспорта была страшнее кражи жизни. Она стирала тебя из реальности.

Он зарыдал, беззвучно, давясь слезами бессилия и ужаса. «Володя Бубенко» кончался здесь, в вонючем купе поезда, уносившего его в никуда. Он прижался лбом к холодному стеклу. За окном неслись черные силуэты деревьев, как верстовые столбы на пути в небытие.

И вдруг взгляд его упал на маленький сетчатый мешочек, забытый в углу полки, где лежал Петр Сергеевич. Бубенко рванул его к себе. Внутри был не коньяк и не закуска. Там лежал паспорт в твердой красной обложке и несколько официальных бланков с печатями.

Он дрожащими руками открыл паспорт. На пожелтевшей фотографии смотрел строгий, немолодой уже мужчина. Фамилия: Пургин. Имя и отчество: Валентин Петрович. Год рождения: 1905. Место рождения: г. Казань. Национальность: русский. Социальное положение: служащий. Прописка: Москва, ул. Горького…

Вложенная бумага была справкой из Наркомата внешней торговли, где Валентин Петрович Пургин значился «уполномоченным по особым поручениям», выезжающим в командировку в Белоруссию. Было еще одно письмо, личное, на парфюмерной бумаге, начинавшееся словами: «Дорогой Валя…»

Бубенко прочитал все. И снова. И еще раз. Мозг, отравленный страхом, вдруг заработал с бешеной скоростью, холодно и ясно. Петр Сергеевич был не вором. Он был добытчиком. Он украл «Володю Бубенко». Но зачем? Чтобы выбросить за окно? Или… чтобы освободить место?

Мысли неслись вихрем. «Уполномоченный по особым поручениям» — звучало важно, но туманно. Прописка в центре. Возраст — тридцать пять. Ни одного штампа о браке. Чистая, почти стерильная биография. Биография человека, которого, возможно, не стало. Или который очень хотел исчезнуть. И Петр Сергеевич помогал ему, забрав документы для передачи «куда следует», а этого Валентина Петровича, наверное, уже нет в живых, или он теперь кто-то другой… А может, это ловушка?

Но выбора не было. Совсем. Либо он — труп без имени, которого сгрузит на ближайшей станции транспортная милиция. Либо…

Он подошел к крошечному зеркальцу у раковины. Вгляделся. Усталое, испуганное лицо двадцатишестилетнего неудачника. «Володя». Последний раз он посмотрел в глаза этому человеку. Потом выпрямился. Откинул плечи. Сдвинул брови. Попробовал сделать взгляд чуть свысока, чуть усталым, как у человека, обремененного важными заботами. Он проделал это десятки раз у станка, представляя себя то Д’Артаньяном, то Ротшильдом. Но сейчас это был не спектакль. Это была операция по пересадке души.

— Валентин Петрович, — хрипло сказал он вслух. Звук был чужим. — Пургин. Валентин Петрович Пургин.

Он повторил это как мантру. Сжег в пепельнице все свои старые бумажки, кроме фотографии матери, которую спрятал в потайной карман. Переоделся в свою лучшую, все равно жалкую, рубашку. Пиджак висел мешком. «Нужен будет другой. С иголочки», — подумал «Пургин».