Воля в крови. Истинная история казачьего народа

Глава 3. Предки казаков: корни, уходящие вглубь веков

Загадочные бродники и черкасы

Для того чтобы восстановить подлинную, очищенную от вековых фальсификаций историю казачьей нации, необходимо заглянуть в те исторические эпохи, когда на геополитической карте Восточной Европы еще не существовало ни Московского царства, ни крепостного права, ни Российской империи. Официальная имперская и советская историография умышленно начинала отсчет казачьей хронологии лишь с середины XVI века, пытаясь представить казачество как «молодое образование», возникшее на окраинах Руси исключительно вследствие социально-экономических потрясений внутри славянских государств. Однако этот подход сознательно игнорирует колоссальный пласт документальных свидетельств, археологических раскопок и лингвистических памятников домонгольского и золотоордынского периодов. Правда заключается в том, что колыбель казачества — Великая Степь и междуречье Дона, Днепра, Волги и Терека — никогда не была абсолютно безлюдной пустыней («Диким Полем» в буквальном смысле). На протяжении многих веков, сменяя друг друга и переплавляясь в единый этнокультурный монолит, здесь жили, воевали и вели торговлю вольные воинские общины. Самыми яркими, задокументированными в мировых хрониках предшественниками и прямыми предками казачьей нации были загадочные бродники и черкасы, чья военно-политическая активность фиксируется источниками задолго до татаро-монгольского нашествия.

Первые глубокие письменные свидетельства о существовании в степном пограничье автономных военно-промысловых общин славяно-туранского происхождения мы находим в византийских, персидских и арабских хрониках X—XII веков. Византийские императоры и хронисты, обладавшие великолепной дипломатической и разведывательной сетью, внимательно следили за северным побережьем Черного моря и Приазовьем. В византийских источниках эпохи Комнинов начинает регулярно фигурировать термин «бодричи» или «бродники» (в греческой транскрипции — «бродникои»). Персидский географический трактат «Худуд аль-Алам» («Границы мира»), составленный в конце X века неизвестным автором, прямо упоминает о существовании на левобережье Днепра и в донских степях воинственного населения, которое живет общинами, не подчиняется ни киевским князьям, ни хазарским каганам, занимается рыболовством, охотой, охраной торговых путей и совершает стремительные набеги на соседние земли. Эти люди описываются как великолепные наездники и лодочники, чья жизнь полностью подчинена законам войны и степного промысла. Это было первое историческое описание протоказачьего этноса, зафиксированное исламскими географами за сотни лет до появления первых беглых крестьян.

Кто же такие были бродники с точки зрения этнического состава и социального устройства? Само слово «бродник» происходит не от глагола «бродить» (в значении скитаться без цели), как утверждали некоторые поверхностные толкователи, а от древнеславянского и степного термина «брод» — то есть стратегическое место переправы через крупные реки (Дон, Днепр, Северский Донец, Самару). Тот, кто контролировал броды в голой степи, обладал колоссальной экономической и военной властью. Через броды шли купеческие караваны из Азии в Европу, через них двигались кочевые орды и княжеские дружины. Бродники были хозяевами этих переправ. Они взимали пошлину за проход, предоставляли проводников («вожей»), держали лодки и плоты, а в случае необходимости — мгновенно превращались в сплоченную военную силу, способную уничтожить любой отряд, отказавшийся платить дань Степи. Археологические раскопки донских городищ (таких как Саркел — Белая Вежа, Семикаракоры, Кобяково городище) наглядно показывают, что население этих мест было смешанным, славяно-алано-хазарским. Бродники сочетали в себе славянскую языковую основу с бытовой культурой и военными навыками степных кочевников. Они носили степную одежду, использовали кавалерийское снаряжение салтово-маяцкого типа и владели тактикой легкой конницы, став идеальным плавильным котлом, из которого позже выкристаллизовался казачий генофонд.

Уникальным, трагическим и невероятно значимым моментом в истории бродников, где они впервые масштабно и официально выходят на авансцену общерусской истории, является легендарная и страшная Битва на Калке, произошедшая 31 мая 1223 года. Это столкновение объединенных сил русских князей и половцев с передовым корпусом монгольских полководцев Субэдэя и Джэбэ стало переломной вехой для всей Евразии. И именно в этой битве бродники сыграли роковую, загадочную и глубоко самостоятельную геополитическую роль, которая наглядно доказывает, что они не были «частью Руси», а являлись суверенным этнополитическим организмом Дикого Поля, преследующим исключительно свои национальные интересы. В летописных сводах (в частности, в Новгородской первой летописи старшего извода и Ипатьевской летописи) прямо указывается, что в разгар противостояния бродники выступили не на стороне киевских, черниговских или галицких князей, а приняли сторону наступающей монгольской армии.

Летопись сохранила для потомков имя верховного вождя, воеводы бродников — Плоскини. Личность Плоскини — это ключ к пониманию независимого казачьего менталитета той эпохи. Он описывается как умный, авторитетный и глубоко верующий (православный) лидер степного воинства. Когда русские князья (в первую очередь киевский князь Мстислав Романович Старый) после разгрома основных сил заперлись в укрепленном лагере на холме у реки Калки и на протяжении трех дней успешно отбивали штурмы монголов, Субэдэй понял, что лобовой атакой лагерь не взять без огромных потерь. Тогда монголы пошли на дипломатическую хитрость, отправив на переговоры к князьям воеводу бродников Плоскиню. Плоскиня явился к русским князьям как единоверец, держа в руках священный крест. Он целовал крест перед Мстиславом Старым и другими князьями, клянясь от имени монгольских полководцев, что, если русские сложат оружие и выдут из лагеря, монголы не прольют ни одной капли их крови, а лишь возьмут выкуп и отпустят их домой на Русь.

Князья поверили крестному целованию Плоскини, открыли ворота лагеря и вышли без оружия. Однако монголы жестоко и цинично нарушили клятву, истолковав слова «не прольем крови» в своем буквальном, сакральном смысле: они связали русских князей, положили на них огромные деревянные помосты (доски) и сели сверху пировать, задушив пленных правителей под тяжестью своих тел. Официальная российская историография веками клеймила Плоскиню и его бродников как «предателей и иуд», совершивших страшный грех ради союза с кочевниками. Однако если посмотреть на поступок Плоскини с точки зрения этнополитики Дикого Поля, картина меняется кардинально. Бродники не были подданными Киевской Руси, они не присягали её князьям. Более того, русские князья на протяжении веков регулярно совершали карательные и грабительские походы в Степь, пытаясь подчинить себе вольные общины Дона и Днепра. Монголы же, придя на Калку, предложили бродникам военно-политический союз, признав их статус хозяев Степи и гарантировав им неприкосновенность их промыслов и земель в обмен на логистическую и военную помощь. Воевода Плоскиня действовал как суверенный правитель своего народа: он выбрал союз с сильнейшей военной машиной мира ради спасения и геополитического усиления бродников, пожертвовав чужими для него интересами русских князей, которые всегда виделись бродникам как экспансионисты и потенциальные поработители.

После монгольского завоевания бродники не исчезли. Напротив, в составе Золотой Орды они получили официальный статус — так называемый «баскакский удел» или систему пограничных военных поселений, охранявших внутренние коммуникации империи Чингизидов. В папских буллах середины XIII века (в частности, в посланиях Папы Иннокентия IV от 1245 года) упоминается народ «Clari Brodnicorum» (славные бродники), живущий по соседству с татарами и аланами. Со временем, в результате усложнения этногенеза и распада Золотой Орды, потомки бродников на Дону смешались с новой волной славянского и кавказского населения, став фундаментом для формирования Всевеликого Войска Донского.

Вторым мощнейшим корнем казачьей нации, развивавшимся параллельно на днепровских и северокавказских рубежах, были легендарные черкасы. Термин «черкасы» (или «черкесы») изначально имел полиэтнический характер. В древнерусских летописях, начиная с XI века, этим именем называли кавказский этнос касогов, живших в Прикубанье и на берегах Терека. В 1022 году тмутараканский князь Мстислав Владимирович Храбрый победил в единоборстве касожского богатыря Редедю, после чего взял касогов в свою дружину и переселил часть из них в Черниговское княжество, на пограничную реку Рось. Там, в результате многовекового слияния кавказских воинов со славянским населением Поросья, сформировался уникальный субэтнос — «черные клобуки» (торки, берендеи, печенеги), которых в XIV—XV веках хроники начинают именовать черкасами. Черкасы сочетали в себе славянскую речь с кавказской военной культурой, джигитовкой, элементами одежды (бешметы, черкески) и антропологическим понтийским типом.

Именно черкасы стали основателями Запорожской Сечи и первыми жителями украинского Поднепровья. Тот факт, что официальное название города Черкассы (ныне областной центр Украины) напрямую происходит от имени этого протоказачьего этноса, говорит сам за себя. В официальных документах Великого княжества Литовского, Крымского ханства и Московского государства вплоть до конца XVIII века термины «черкас» и «казак» использовались как абсолютные, стопроцентные синонимы. Когда московские цари слали грамоты на Днепр, они писали: «В Черкасские города, гетману и всему войску Черкасскому». Более того, колыбель донского казачества — их древняя столица город Черкасск (ныне станица Старочеркасская) — была основана в конце XVI века именно конными отрядами днепровских черкас, пришедших на Дон под предводительством атамана Михаила Черкашенина для совместной борьбы против турок и татар. Это топонимическое и этнонимическое единство наглядно доказывает, что казачество формировалось как единый евразийский суперэтнос воинов-пограничников, чьи корни были глубоко связаны с кавказской и степной культурами.

Особый интерес для исследователей представляет материальная и духовная культура черкас, которая в деталях предвосхитила классический казачий уклад. Черкасы были профессиональными наездниками и мастерами лодочного боя. Их поселения строились по принципу военных городков — укрепленных частоколами и рвами («сечей»), располагавшихся на труднодоступных речных островах и мысах. Они не занимались товарным земледелием, считая пахоту делом недостойным свободного воина, а жили за счет скотоводства, охоты, рыболовства и военной добычи («набегового промысла»). Внутреннее устройство общин черкас базировалось на принципах военной демократии: все решения принимались на общих собраниях (радах), командиры (атаманы, гетманы) выбирались голосованием и могли быть низложены в любую минуту, если не оправдали доверия войска. Сакральным символом власти у черкас, как позже и у казаков, был бунчук (конский хвост на древке) и булава — прямые заимствования из тюркской военной символики. Сама эта завершенная социокультурная и тактическая система указывает на то, что черкасы передали казачеству готовую матрицу бытия, которую невозможно было импортировать из тихой, крепостной деревни средней полосы.

Не менее важным фактором является религиозный аспект бытия бродников и черкас. В условиях Дикого Поля, зажатые между католической Польшей, мусульманской Турцией и языческой или исламизированной Степью, эти протоказачьи общины очень рано приняли православие, но это православие носило специфический, воинский и синкретический характер. Христианство бродников и черкас не было христианством смирения и покорности: их главным покровителем был святой воин Георгий Победоносец (Егорий Храбрый) и пророк Илия, повелитель грозы и молний, чей образ идеально ложился на степные верования в бога грома. Церковь для протоказаков была не институтом государственного контроля, а сакральным центром воинского братства. Священников на Дон и Днепр они приглашали сами, и если поп начинал учить казаков покорности мирским властям или барам, его без церемоний изгоняли за пределы Присуда или «сажали в воду». Религиозная идентичность бродников и черкас служила мощнейшим маркером их суверенности, позволяя им вести войны «за веру» и обосновывать свои права на Степь как на землю, освященную христианским оружием.

Глубокий исторический и архивный анализ доказывает, что за сотни лет до того, как в официальных русских документах появилось само слово «казак», на степных рубежах Евразии уже существовал мощный, жизнеспособный и глубоко оригинальный этногенетический субстрат. Бродники Дона и черкасы Днепра и Кавказа заложили прочный, нерушимый фундамент будущей казачьей нации. Они выковали уникальный антропологический тип конного воина, создали основы казачьего языка-гутора, разработали тактику степной фортификации и морского лодочного боя, а главное — зафиксировали в веках модель вольного, независимого общежития, основанного на прямой демократии и культе личной чести. Воевода Плоскиня на Калке действовал не как беглый холоп, а как суверенный лидер степной нации, определявший судьбы государств. Именно эта древняя, домонгольская и ордынская кровь бродников и черкас, смешавшись позже с лучшими пассионарными элементами славянского мира, породила то самое великое казачество, которое не позволило загнать себя в сословные рамки и на века стало синонимом абсолютной воли, заложенной в самой крови.

Наследники Степи

Этногенез любой жизнеспособной, пассионарной и исторически устойчивой нации никогда не развивается в условиях искусственной или стерильной изоляции. Напротив, великие и самобытные этносы всегда рождаются в точках тектонических цивилизационных разломов, на пограничьях великих культурных плит, где на протяжении столетий происходит непрерывный, яростный и одновременно созидательный обмен генетическим материалом, военными технологиями, лингвистическими формами и ментальными установками. Для казачьей нации таким гигантским плавильным котлом стала Великая Степь — бурлящее, опасное пространство между Доном, Днепром, Волгой и седым Кавказом. Официальная имперская и советская историческая наука на протяжении двух столетий пыталась представить казаков исключительно как замкнутый «славянский анклав», окруженный враждебным восточным миром, с которым казачество якобы вело исключительно тотальную войну на уничтожение.

Этот плоский, сугубо пропагандистский взгляд полностью опровергается глубинной тканью казачьего быта, традиций, языка и, главное, самой казачьей крови. Казак состоялся в мировой истории как уникальный феномен именно потому, что он стал прямым, законным наследником, преемником и органическим продолжением древней степной и кавказской рыцарской цивилизации. В жилах казачества славянская кровь бродников и ушкуйников намертво, неразрывно сплавилась с генофондом и воинским духом половцев (куманов), касогов, торков, берендеев, ясов и ногайцев. Это глубокое наследие зафиксировано в двух фундаментальных, незыблемых столпах казачьей идентичности: в генетическом феномене казачьих матерей-ясырок и в военно-сакральном, высокотехнологичном искусстве джигитовки.

Чтобы детально и научно реконструировать биологический и культурный портрет «наследников Степи», необходимо обратиться к самому интимному, закрытому и строго регламентированному институту казачьего общества — к брачному праву и механизмам формирования семейного очага в XVI—XVIII веках. В эпоху кристаллизации вольного казачества Степь жила по суровым законам набеговой экономики. Мужское население Дона, Терека и Яика проводило большую часть своей жизни в кавалерийских рейдах и опасных морских походах, которые на казачьем языке именовались походами «за зипунами». В условиях, когда казачьи общины только зарождались на окраинах и испытывали жесточайший дефицит женщин собственного этноса, казаки нашли радикальный, чисто степной способ воспроизводства нации. Из своих дальних, дерзких набегов на Крымское ханство, побережье Анатолии, Персию и кавказские аулы они привозили самую дорогую, ценную и ревностно охраняемую добычу — пленных женщин. В казачьем обычном праве и лексиконе для этих пленниц существовал специальный, юридически и сакрально закрепленный термин — ясырки (происходящий от тюркского слова «ясырь», означавшего военный плен или добычу).

Процедура интеграции ясырки в казачье общество была сложным юридическим процессом, который регулировался вольным Казачьим Кругом. Когда казачий отряд возвращался из похода, вся добыча, включая пленных, подвергалась процедуре «дуана» — то есть строгого, равного дележа между всеми участниками рейда. Казак, которому по жребию или по праву первой сабли доставалась ясырка, становился её полным хозяином, но его права были жестко ограничены казачьим законом чести. Казак не имел права превратить захваченную татарку, турчанку или черкешенку в бесправную рабыню для черных работ или наложницу для гарема — это воспринималось Кругом как «мужичий», рабский уклад, недостойный вольного рыцаря. Существовало два законных пути: либо казак выставлял ясырку на выкуп родственникам за золото, либо объявлял её перед всем Войском своей невестой.

Для того чтобы ясырка стала законной казачьей женой, она должна была пройти обряд православного крещения, который совершался в станичной церкви. При крещении восточные женщины часто получали новые славянские имена, однако их генетическая основа, группа крови, антропологические пропорции, пластика движений, кулинарные привычки и ментальная матрица оставались неизменными. Женитьба на ясырках носила тотальный, массовый характер. В отдельные периоды XVII века в низовых донских станицах практически каждая вторая казачья семья была основана на союзе казака и восточной женщины. Этот феномен напрочь разбивает любые теории о «чисто славянских» или «бегло-крестьянских» корнях этноса. Бывший крепостной крестьянин из центральной России, воспитанный в духе жесткой религиозной ксенофобии и страха перед Степью, никогда бы не принял в свой дом восточную женщину в качестве полноправной хозяйки. Казак же, сам будучи продуктом степного пограничья, видел в ясырке равную по духу дочь вольной Степи или Кавказа.

Биологическое влияние ясырок на казачий этнос оказалось фундаментальным. Именно от матерей-турчанок, черкешенок и татарок коренные казачьи рода Дона, Кубани и Терека унаследовали свой знаменитый, хищный и благородный южно-европеоидный (понтийский) антропологический тип. Этот тип наглядно проявляется в высоком, статном росте воинов, широком кавалерийском костяке, жгучих черных или глубоких темных смешанных глазах, смоляных волосах, резко очерченных скулах и гордом, «орлином» носе с горбинкой. Вместе с кровью восточные матери передавали своим сыновьям взрывной, пассионарный, страстный темперамент — способность мгновенно переходить от состояния абсолютного степного покоя к яростному, безудержному бою. Казак рос под присмотром матери, которая с колыбели пела ему колыбельные песни, где славянские слова причудливо переплетались с восточными гортанными интонациями, половецкими мотивами и кавказскими напевами.

Культурный след, оставленный ясырками в казачьем быту, изменил внутреннее устройство казачьей цивилизации. Восточная женщина принесла в суровый, изначально военизированный мужской мир казачества утонченную эстетику Востока, культ безупречной чистоты и сложнейшую культуру домашнего комфорта. Именно благодаря ясыркам традиционный казачий курень превратился из утилитарного военного убежища в светлую, чистую двухэтажную виллу. Полы казачьих домов устилались дорогими персидскими, ногайскими и дагестанскими коврами, на окнах появились легкие занавески, а стены, помимо оружия, украшались шелковыми тканями и шалями.

Ясырки полностью переформатировали казачью кухню, внедрив в нее элементы высокой восточной кулинарии, которые стали визитной карточкой станичного гостеприимства. Сюда относится знаменитый казачий круглик — сложный слоеный пирог с рубленой бараниной и специями, рецепт которого напрямую восходит к анатолийскому буреку. Сюда относится нардек — арбузный мед, получаемый путем долгого вываривания арбузного сока по старинным татарским методикам. Уникальным этнографическим фактом является культ употребления кофе в донских станицах. В XVII—XVIII веках, когда в центральной России кофе считался редким, греховным и «немецким» напитком, на Дону существовал незыблемый, сакральный ритуал: ровно в полдень хозяйка куреня садилась пить кофе. В эти минуты существовал строжайший, закрепленный обычаем запрет отвлекать женщину от этого занятия, какими бы важными ни были дела. Этот обычай — прямое, законсервированное наследие пленных турчанок, которые тосковали по своей далекой родине и сохраняли этот ритуал среди донских степей.

Восточные матери оказали колоссальное влияние и на формирование казачьего гутора, укоренив в нем огромный массив тюркской, персидской и кавказской лексики. Всё домашнее хозяйство казака, его одежда и предметы быта назывались словами восточного происхождения. Казак надевал на себя зипун, кафтан, чекмень, подпоясывался татарским набором с калмыцким ножом, складывал вещи в сундук, держал лошадей в базу или катухе, седлал коня аргамака, пил воду из кугана, насыпал зерно в амбар и уходил в поход под бунчуком своего атамана. Все эти термины — не случайные заимствования, а результат того, что первыми словами, которые слышал маленький казак в своем курене от матери-ясырки, были слова её родного степного или кавказского языка. Восточная женщина воспитывала будущего воина в уважении к законам Степи, уча его понимать её язык, её тишину, читать следы и ориентироваться по звездам, ведь её собственные предки веками жили по этим правилам.

Параллельно с глубоким биологическим и бытовым сплавом крови через лоно ясырок шло непрерывное, жесткое заимствование и совершенствование военных технологий. Вольный казак не мог выжить в Диком Поле, если бы пользовался европейскими линейными или общерусскими поместными методиками ведения боя. Чтобы побеждать прирожденных, потомственных всадников Кавказа и Степи, казачество должно было полностью перенять их боевую систему, довести её до абсолюта, пропустить через себя и превзойти своих учителей. Главным, наиболее ярким и священным манифестом этого военно-технического преемства стало великое казачье искусство джигитовки. Само слово «джигитовка» происходит от тюркского корня «джигит», означающего лихого, бесстрашного, виртуозного и благородного конного воина. Джигитовка в казачьих войсках (особенно у кубанцев, терцев и донцов) никогда не являлась цирковым искусством или развлечением для праздничных парадов. Это была жесткая, глубоко продуманная, высокотехнологичная и смертоносная система кавалерийской акробатики, биомеханики и боевой психомоторики, без идеального владения которой мужчина просто физически не признавался казаком и не допускался к боевой службе.

Исторические корни джигитовки уходят в глубокую древность — к скифским, гуннским, половецким и черкесским воинским инициациям. Казак приступал к освоению этого сложнейшего искусства с того момента, как его детские ноги начинали доставать до стремян. Процесс обучения был непрерывным и беспощадным. Базовый комплекс джигитовки включал в себя десятки элементов, выполняемых исключительно на максимальной скорости движения коня — на карьере, когда малейшая ошибка в координации приводила к падению под копыта и неминуемой смерти или тяжелому увечью.

Первый важнейший блок джигитовки — это приемы маскировки, уклонения от огня противника и обмана врага. К ним относились элементы «висение на боку коня» и «подбрюшный наклон». Казак на полном скаку вынимал одну руку и ногу из седла и переносил весь вес своего тела на противоположную сторону лошади, удерживаясь лишь за счет специального ремня и силы мышц колена. При этом корпус воина полностью скрывался за телом скачущего коня. Для вражеского дозора или засады, наблюдающей за горизонтом, казачий отряд, выполняющий этот маневр, казался обычным табуном диких лошадей, бегущих по степи без всадников. В нужный, критический момент, приблизившись к позициям врага на расстояние кинжального удара, казаки по одному свисту атамана мгновенно, за долю секунды выпрямлялись в седлах и открывали шквальный огнестрельный и сабельный бой.

Второй блок джигитовки включал в себя приемы спасения раненых товарищей с поля боя и подбора предметов на лету. Элемент «поднятие монеты или платка с земли» тренировал безупречный, филигранный глазомер и координацию движений. Казак должен был на бешено несущемся карьере галопом коне свеситься с седла вниз головой, практически коснувшись лицом степной травы, точным движением пальцев выхватить с земли брошенный предмет, а затем за счет мощнейшего взрывного импульса мышц спины и брюшного пресса вернуться в исходную боевую позицию, не нарушив аллюр и направление движения лошади. Этот навык позволял казакам прямо во время отступления или яростной кавалерийской свалки подбирать с земли своих раненых или сброшенных с коней товарищей, спасая их от неминуемой жестокой казни или плена.