Когда демоны становятся реальностью

— Что?

— Кусь…

Она укусила меня за мочку уха, я поцеловал ее в нос. Она, улыбаясь, зевнула, а затем спросила:

— А что там друг твой, этот ну…

— Засыпай, завтра поговорим.

— Никогда бы не подумала, что, кто — кто, а вот мы, именно мы с тобой эгоисты. Получается, я полюбила эгоиста.

— В этом мы с тобой похожи.

Она, улыбаясь, закрыла глаза. Я тихонечко встал, поправил плед на Наташе, поцеловал спящую Полинку. Затем взял деньги из конверта, открыл схрон, подняв поломанную доску на полу, и положил в конфетницу деньги. На часах 7:18. Судя по дыханию Наташи, она уже спит. А я решил прогуляться.

Тишину в подъезде перебивает только скрип входной двери и храп всё того же избитого мужичка. Подойдя к нему, я присел рядом и, взяв его за плечо, начал тормошить:

— Мужик, проснись, вставай.

Он будто бы без сознания, а тело храпит самостоятельно.

— Ну что ж, сам напросился.

Поворачиваю его носом кверху:

— Последний шанс, мужик, проснись уже.

— Хррр…

Даю ему мощную пощечину. Он не то, что захрапел, хрюкнул 2 раза. Перекрываю нос и придерживаю краем пальца окровавленный подбородок. Губа приподнялась. Дышит сквозь отсутствующие зубы.

— Да ну тебя, сука.

Встаю и, подходя к выходу, слышу, как мужик начинает орать:

— Володя, сука, бабки верни! Ты у меня занимал, тьфу блядь. Володя-я-я! А-а-а-а! Тьфу, да слети ты уже проклятая соплевуха, фу, блядь! О-о-о-о, моя голова…

Я подошёл к нему. Он пытался высморкаться. После удачной попытки плюнул на пол и вытер руки об себя. Я носком ботинка пнул ему по обуви и произнёс:

— Не ори, тут дети спят, и убери за собой.

— Да пошёл ты…

— Это уже наглость.

Поставив ногу на его лоб и дождавшись, пока он посмотрит мне в глаза, толкаю ногу так, чтобы он легонечко ударился головой об пол. Его затылок ударяется о бетон, а голова отскакивает несколько раз таким образом, что я невольно вспоминаю свою детскую игрушку ваньку-встаньку.

Он начинает невнятно ныть, пуская слюни.

— Да, блядь плохо, волдя, жуть, тфу, блядь.

Из квартиры выходит соседка.

— Э! Вы чё!? Охерели, блядь, у меня дети спят…

Увидев лицо этого мужичка, ее тон меняется.

— О, так это ж наш неподражаемый господин коллектор. Сыч ебучий! Че, сука, опять за бабками приходил? Правильно, нехер в долг давать. И это, давайте-ка отседа, а то щас вон тряпками отпизжу.

— …

— О соседушка, тебя в темноте-то и не видно. Ты его это, за шкварник-то возьми, да и выбрось как кошку засранку у подъезда. И пинка еще дай, чтобы неповадно было. А то загадит нам тут всё, а нам потом парашник его обходить. Ну все, бывай, соседушка. Наташе и Полинке привет.

— Володя! Иди сюда, драться будем!

— Хотя знаешь, соседушка, я подожду, пока ты этого задрыстёныша на улицу спровадишь. Вдруг не получится, так я его тряпкой отпизжу.

— Договорились.

Найдя сухое место на воротнике, я хватаю его и начинаю тащить на улицу.

— Пшта ты, тьфу, сопля блядь повисла.

Он начинает нелепо выползать из рубашки. Беру руку и продолжаю вытаскивать его на улицу под сопровождение его звуков:

— Пшты кже, падла! Падарасы! Уки-и-и! Ипаные блееадь! Тьфу, падла, сука!

Соседка, тяжело вздохнув, сказала:

— Да ёб твою мать, что за мужики-то пошли, а? Один другого дрыщее. Все токо бабам и остается делать.

Соседка подошла к нам и замахнулась тряпкой, чтобы ему по морде заехать, но остановилась:

— В пизду, спидозный поди ещё какой, токо тряпки на уродов переводить. Ну его нах, вытаскуй его. А я пошла, и руки потом не забудь спиртиком протереть, а то мало ли чего. Сразу видно — гандон заразный. Ишь, какой страшный еблет. От фильмов про зомби и то меньше воротит.

Вытащив его на улицу, бросаю на траву и говорю:

— Мужик, ты это, домой иди, умойся, проспись.

— Нет у меня дома, и супруги нет, и дочь…

— Что дочь?

— Нахер послала.

— Слышь, мужик, мне, конечно, хочется помочь. Но противно очень. Не до тебя сейчас. Ты это… не шуми, главное. Понял?

— Все меня бросили, никому не нужен, как с тряпкой обращаются.

— Давай, я в общих чертах одну мысль тебе скажу: если ты тряпка, то вон там, видишь, знаменитейшая на всю округу вышка. Иди, залезь на нее и сигани вниз. Не мешай людям жить. А если ты мужик, так встань и борись за свое существование. Фу, блядь, и вонище от тебя хуже, чем от ссаной тряпки.

Я замечаю, как его глаза стали смотреть не на материальные внешние объекты, а вглубь, в глубину себя.

— Слышь, мужик, надеюсь ты сделаешь правильный выбор и главное это… назад не поворачивай, а то все зря будет.

— С, с, ш-ш-ш спаси…

— Что?

— Я хо, х, хотел сказать…

— Громче!

— …

— Сейчас можно.

— Спа-си-бо.

— Еще громче!

Он принял позу собаки. Его руки впиваются в землю, сопля тянется от носа до земли, капают слезы. Шмыгнув носом и убрав соплю, он снова кричит, что есть мочи:

— Спаси-и-ибо-о-о-о!!!

Голос звучит так, словно барана научили говорить.

Со второго этажа заорала какая-то бабка, другие подхватили ее крик:

— Я щас как выйду, как вам покажу кузькину мать!

— Опять солевые разорались, блядь!

— А я щас пиздюлей кому-то вставлю.

— Кому там морду надо начистить?

— Хватит орать!

Слегка усмехнувшись, я спокойно спросил у мужика:

— Ну что, выбрал, мужик?

— Я буду бороться…

— За что бороться-то будешь, мужик?

— За то, ради чего стоит жить эту дерьмовую жизнь.

— И ради чего стоит жить эту дерьмовую, по-твоему, жизнь?

Его глаза забегали, Он задумался. Голова опустилась.

— Что ж, удачных тебе поисков,

Я начинаю уходить, шатаясь от бессилия и обезвоживания. Мужик встает и тихим, но уверенным голосом, словно и не мне, а самому себе, говорит:

— Борись, ссаная тряпка, ух как борись, ух.

С чувством гордости за него я пошёл прогуляться по округе. Думаю, он наладит свою жизнь.

Проходя мимо парка, увидел, как молодые пацаны в нескольких метрах от меня снимают колеса автомобиля:

— Чё вылупился?! Иди, куда шёл!

Я отмахнулся от них, всем своим видом показывая, что меня не волнует, чем они занимаются. Уходя, я продолжал слышать их разговор.

— То-то же, иди давай, да поживей! Э, алё?! А ты чё на стреме не стоишь!?

— Э! Больно.

— Дебил, а вдруг это его тачка? Шпала, давай быстрей.

Я шёл дальше, эти двое сверлили меня взглядом, пока третий снимал колесо. Вдоль парка на столбах были красные граффити дракона с мечом в груди. Идя к центру города, я увидел светловолосого мальчонку лет 12 в толстовке с одетым капюшоном. Он трясся, поднимая камень с земли. Затем, держа его в руке, стал посматривать на большое окно в кофейню. Взгляд то и дело возвращался к камню, а затем снова на окно. Он то замахивался, то останавливался. Когда он увидел, что я смотрю на него, то резко отвернулся и попытался положить камень в карман. Но не попал, и камень выпал. Мальчишка начал приседать за камнем. Я медленным шагом подошёл к нему. Стало слышно, как он задерживает дыхание, делая большой вдох носом. Я трогаю его за плечо. Дрожь проходит по его телу, а он сам резко подскакивает. Поворачиваясь ко мне и убирая мою руку, в резком прыжке кричит:

— Отстань от меня! Иди, куда шёл!

— Успокойся.

— Чё те надо, а?

— Да мне-то ничего.

— Вот и иди, куда шёл.

— Красивый камень, а?

— Очень, он, он, он морской.

— Дай-ка я посмотрю.

— Нельзя, это мой. Это, это подарок — вот. На него только мне можно смотреть.

— Зачем же тогда царапать такой красивый камень об окно?

— Иди, куда шёл, отстань от меня.

— Тебя как зовут?

— Костя я.

— Нафига оно тебе, Костя, стекла ломать, а?

— …

— А если бы у тебя дома окна разбили, тебе бы было приятно?

— Они выбиты, там картонка.

— А отец почему окна не вставит?

— Как с работы предков выперли, так отец целыми днями бухает, некогда ему.

— А мама что?

— Пилит его, да всем жалуется. Получается, тоже занята.

— На что жалуется хоть?

— Отец пьянь стал, вообще на все забил. Мать целыми днями пилит и отца, и меня. Не пилит только тогда, когда ночью в красивом платье погуляет. Говорит мне, что я старший и должен уже деньги в семью приносить. Да и какой вообще толк от меня — никакого, и ей очень жаль переводить на меня еду. Говорит, что только она всё для семьи делает, а что делает — не говорит. Только пилит и ночами гуляет. А я стараюсь. Это я картонку поставил, для семьи, понимаешь, я поставил, а она не слышит! Весь её сказ: иди, деньги зарабатывай. Хоть на паперть какую-то, говорит, иди. А я даже не знаю, где это. В 3гисе нет такого, нет. И куда идти — непонятно.

— Понимаю, больно слышать это от родных и близких. Но одно понять не могу — кафе закрыто. Поверь мне: оттуда уже всё ценное вынесли. Зачем ты туда лезть собрался?

— Да не, я не лезть.

— Ну а зачем тогда?

— Понимаешь, ничё, что я на ты?

— Андрей.

— Костя. Если я окно разобью, то меня полицейские заберут в тюрьму. И тогда маме с папой и сестре, вот, больше достанется огурцов с подвала. Говорят, что там кормят, ну в тюрьме, вот я и…

— Костя, что ж с тобой делать-то, Костя.

— О! Скажи, что я тебя ограбил и…

— Так стоп, стоп, стоп. Вот тебе деньги. Покупай на них еду, когда совсем кушать нечего. Гречку не бери — цены подскочили. Рис бери подешевле. И выборы сейчас, там еду…

— Да, я знаю. Знаю это место. Я туда точно пойду. Говорят, детям точно еду дают, если они кричат, чтобы мамы и папы голосовали за кого-то типо хорошего… Ого, вот это котлета, спасибище. А что я сделать-то хоть должен?

— Еды домой купи.

— Ниху…

— Эй, эй, эй… Не матерись, а то заберу.

— Всё, молчу. Сестра как-то говорила, что доктор мом вкусный… Все, я побежал! Сестру порадую! Спасибо, Андрей.

Костя, спрятав деньги в носки, второпях помахав мне рукой, побежал. Я смотрел на него и видел, как счастливый ребёнок в припрыжку бежит домой. Я только что помог не знакомому мне ребенку. А своей лапушке помочь я не в силах. Надо гнать эти мысли. От них только хуже на душе. Ведь я ради семьи живу. Какую же я сотворил глупость, дав денег чужому ребенку! Дебил, одним словом. Главное — не загоняться, надо бы выпить успокоительное.

Я проглотил таблетку. Пришло осознание, что если я хоть кому-то помог в этой жизни, то совершил правильный поступок.

Собравшись с мыслями, пошёл гулять дальше. На этот раз не выбирая маршрут -куда глаза глядят. Вскоре я увидел доску с объявлениями. Раньше здесь висели объявления о найме на работу, информация о выставках, концертах. Теперь здесь «красовались» оборванные анкеты людей для приема на работу и разрисованные лица избирающихся. Пройдя еще пару кварталов, увидел грузовик, вокруг которого сотни людей ждали получение заветного пакета. Это было приурочено, конечно, к выборам. Заграничные волонтёры вручали предметы первой необходимости. Не обошлось и без пиара — всё происходящее снимали на камеры.

Полиция лениво наблюдает, как толкается народ, как кто-то ушлый успевает получить несколько пакетов, а у кого-то выхватывали вожделенный подарок. Волонтеры пытаются всех успокоить, наладить порядок. Только у них это не особо получается. Толпа — она и есть толпа.

Я понял, что с такой очередью и мизерным остатками гуманитарной помощи ничего не получу. На избирательное мероприятие идти тоже не стоит. Скорее всего давка будет и там. Я направился дальше. На этот раз решил сходить в церковь — благо, время позволяло. Приближаясь к церкви, замечаю вдалеке попрошайку. Он приободрился, увидев меня, но продолжал сидеть также у тропинки. Я демонстративно отвернулся, а затем снова посмотрел на него. Хитрец! Он пытался сымитировать отсутствие руки. Увидев, что я это заметил, мнимый инвалид опустил голову и глубоко вздохнул. Расстояние между нами сокращалось. Он смотрел на меня очень жалобно. В руках держал шапку. По мере того, как я приближался, его рука сжимала шапку все крепче. Немой взгляд молил о помощи. Прошагав мимо него, я услышал тяжелый вздох у себя за спиной:

— Эх…

Пройдя ещё, я услышал:

— Эх, тяжело-то как, нечего кушать. Хоть бы один проходящий помог…

На моем пути возник ещё один попрошайка. Он спокойно сидел у тротуара на траве. Как только он увидел приближающуюся к нему фигуру, так сразу у него начался приступ — он упал и стал дергаться от боли. Это не помешало ему протянуть ко мне руку и, тихонечко поскуливая, просить у меня милостыню. Я сказал:

— Не, парниша, в театральный не возьмут.

Сверху донёсся низкий мужской голос:

— Э мужик, к твоему сведению, чтобы ты понимал. По ночам они обсуждают свои театральные, как ты сказал, постановки — как у людей деньги эффективнее выманивать.

Посмотрев наверх, я увидел балкон, с коего виднелась татуированная рука с изображением неизвестных мне рун. В самой же руке находилась дымящая сигарета.

— Много собирают?

— Столько, что сам пытался к ним устроиться.

— Если не секрет, то почему не взяли?

— Дайка вспомню, непри, не правила, не привилегированный я.

— А я гляжу — расправы ты их не боишься, если клиентов их пугаешь.

— Верующего Бог бережёт, а неверующего дробовик.

— Хорошо сказано.

Слышно, как женский голос с его квартиры кричит:

— Вась, сериал начался!

— Да слышу я! Иду.

Басик летит на дорогу. Попрошайка, недавно стонущий от боли, сидит на траве, уставившись в одну точку.

Вдруг я вижу, что из-за угла пулей выбегает мужик бомжеватого вида. В руках он держит белую рубашку и синие брюки. Он бежит так, словно за ним дикий пес гонится. Из-за того же угла выбегают мужики в черных кожанках с криками:

— Стой, сука, убью! Э! Пузан! Хули лежишь — лови его!