Русичи. Херсонес. Цикл «Древний мир»

В это время Велимир поднял своих дружинников в атаку. По его сигналу тысячи зажжённых стрел полетели через укреплённые стены детинца, оставляя в небе огненные дуги. Они падали на крыши домов, на деревянные настилы, на стога сена, и вскоре в городище заполыхали пожары. Пламя взмывало вверх, жадно пожирая сухое дерево, и отсветы его плясали на лицах защитников, делая их похожими на демонов из древних сказаний.

Но хазары не дрогнули. Став у частокола, они приготовились к отражению натиска неприятеля, выставив вперёд копья и прикрывшись щитами. Их крики сливались с рёвом огня, и казалось, что сам детинец превратился в пылающего зверя, готового сражаться до последнего вздоха.

Однако русичи не торопились ломать ворота и лезть на островерхие зубцы деревянных стен. Они действовали хитро и расчётливо: накатывая волна за волной, они методично опустошали колчаны, висевшие у них за спинами, осыпая врага стрелами, а затем, когда те кончались, отходили на исходные рубежи, чтобы перегруппироваться и снова броситься в атаку. Такая тактика вскоре дала о себе знать: потери хазар увеличивались с каждым часом, а штурма всё не было. Защитники метались от одного участка стены к другому, пытаясь угадать, где же русичи нанесут решающий удар, и эта неопределённость изматывала их сильнее любого боя.

Дабы восполнить поредевшие ряды оборонявшихся с восточной стороны детинца, хан вынужденно перебросил большую часть воинов с западной линии обороны. Он надеялся, что именно там, под прикрытием пожаров и дыма, русичи попытаются прорваться, и хотел встретить их всей своей мощью. Но он ошибся.

Как только на востоке стало подниматься солнце, окрашивая небо в алые и золотые тона, русичи внезапно обрушились на беззащитные стены городища с обратной его стороны. Там, где всего несколько часов назад стояли лишь немногие дозорные, теперь раздался грохот ломаемых ворот, лязг металла и яростные крики нападавших.

Выломав ворота, русичи ворвались в непокорный Херсонес. Тотчас его охватила паника: люди метались по узким улочкам, сталкиваясь друг с другом, крича и зовя на помощь, но помощь не приходила. Охваченный ужасом город бесславно пал под натиском русичей, которые теперь охотились в детинце на хазар, словно свирепый хищник на беззащитного ягнёнка.

Бравлин вошёл в детинец одним из последних, спокойно и неторопливо, будто не замечая царившего вокруг хаоса. Он смотрел на всё это без злорадства и без жалости — лишь с холодным удовлетворением полководца, который сумел переиграть врага. И в этот момент он знал: эта победа — лишь начало, и впереди их ждёт ещё немало испытаний.

Глава 5

Бравлин, не спеша объехав покорённый Херсонес, вёл чёрного жеребца размеренным шагом, будто давая городу — и себе — время осознать свершившееся. Пыль, поднятая тысячами копыт и сапог, ещё висела в воздухе, оседая на камнях, на щитах дружинников, на тяжёлых плащах воевод. Солнце клонилось к закату, окрашивая стены в ржаво-красный цвет, и в этом свете даже руины казались исполненными мрачного величия.

Остановив коня у дома хана, князь повернул голову к ехавшему следом Святобору и, глядя прямо перед собой, вымолвил с ледяной отчётливостью:

— Притащите сюда это ничтожество, именуемое ранее владыкой.

— Оно у ног вашего коня! — отозвался воевода без эмоций в голосе, лишь чуть дёрнув уголком рта. Он махнул рукой своим воинам, и те, схватив связанного по рукам и ногам хана, подтащили его и небрежно бросили у ног чёрного жеребца русича.

Зуяч упал, но тут же попытался приподняться, опираясь на плечо, и в этом движении ещё сквозила прежняя надменность — будто он не пленник, а хозяин положения, снизошедший до временной неловкости. Бравлин сверху вниз посмотрел на него, и в его взгляде не было ни злорадства, ни торжества — только тяжёлое, выстраданное презрение.

— Это тело диктовало нам некогда условия? — произнёс князь тихо, но так, что слова прозвучали громче крика. — Заприте его в клетку и отправьте в Чернигов. Пусть потешатся люди над всемогущим ханом, смеявшимся над силой Руси! Пусть помнят недруги, что русичи накажут каждого, кто посмел усомниться в её величии!

Дружинники, исполняя приказание Бравлина, вновь подхватили хазара под руки и потащили прочь. Зуяч не сопротивлялся, но и не склонял головы; он лишь смотрел по сторонам, будто запоминая каждый камень, каждую тень, словно собирался однажды вернуться и всё переиграть.

В это время из подвалов ханского дома, едва не сбив с ног двух ратников у входа, выскочил Милован. Лицо его было белее мела, глаза расширены так, что казались чёрными провалами. Он замахал руками, будто отгоняя кошмар, и громко прокричал, срываясь на хрип:

— Князь! Воеводы! Посмотрите там, что эти нелюди сделали!

Военачальники, заинтригованные и встревоженные словами тысячника, соскочили с коней и бросились следом за Милованом. Проскочив мимо складских помещений, заваленных в изобилии бочками с вином, рыбой, мясом, мукой и прочими продуктами, они на мгновение ощутили нелепый контраст: здесь, среди изобилия, пахло сытостью и покоем, а дальше, за тяжёлой железной дверью, таилось нечто, от чего стыла кровь.

Они остановились у помещения с железной клеткой, в которой цепями к деревянным стенам были прикованы женщины, мужчины и дети. Пленники висели или сидели, прижавшись к доскам, будто пытались слиться с ними, стать невидимыми. Многие из них были обессилены настолько, что не могли не то что двигаться, а даже выдавить из себя членораздельные звуки — лишь изредка кто-то вздыхал или тихо стонал, и этот звук был страшнее любого крика.

Видимо, все они были взяты в плен давно: одежда превратилась в лохмотья, кожа обтянула кости, а в глазах застыло то пустое, отрешённое выражение, какое бывает у людей, давно переставших надеяться.

Увидев это, князь словно переломился изнутри: лицо его исказилось, он схватил железный прут, валявшийся на полу, и бросился ломать замки на клетях. Металл звенел, скрежетал, поддавался неохотно, будто сам сопротивлялся освобождению.

Велимир и Святобор, ухватившись за дверь, рванули её с такой силой, что та, согнувшись, заскрипела и подалась наружу, соскочив со ржавых петель. В сырой воздух вырвался тяжёлый запах горя, страха и отчаяния — запах, который невозможно забыть.

— Им нужен свежий воздух! — скомандовал Бравлин, и голос его звучал теперь не как приказ князя, а как мольба человека, увидевшего слишком много зла.

Схватив лежавшую на сыром полу девушку на руки, он понёс её вон из душного подвала. Она была лёгкой, почти невесомой, и от этого становилось ещё страшнее — словно жизнь уже почти покинула её, и только тепло княжеских рук удерживало её на этом свете.

То же сделали и воеводы с тысячником: каждый подхватил кого-то из пленников — старика, ребёнка, женщину, чьи глаза ещё хранили отблеск разума. Они выносили их на свет, осторожно, будто боялись сломать, и укладывали на траву, прикрывая плащами, чтобы уберечь от вечернего холода и от чужих взглядов, которые могли ранить не хуже меча.

Увидев своего князя и военачальников с пленниками на руках, дружинники, ожидавшие их у дома, поняли без слов, что от них требуется. Побросав коней, они ринулись в погреба на помощь оставшимся там страдальцам. Их шаги грохотали по каменным ступеням, голоса сливались в единый гул, и этот гул был не криком ярости, а рёвом сострадания — таким, какой рождается, когда боль одного становится болью всех.