Рейвенкрофт. Страж вороньего поместья

— Капитан просит меня быть готовой к тому, что ему понадобится помощь, — закончила свой рассказ Сангрия. — И я не могу ответить «нет». После всего того, что мсье де Бресс сделал для нас, это было бы весьма нетактично.

— Это еще мягко сказано, — отозвался знакомый голос. Мортье, как водится, выбрал момент так, чтобы его появление не выглядело ни театральным, ни случайным. Он словно вырос из тени возле сердцевины. — Вы двое закрыли дыру, которую открыли трое умных и дюжина жадных. Если теперь проигнорируете трещину в пространстве побольше, Баланс будет… разочарован.

— Пусть подаст жалобу в письменном виде, — сказал я. — Но, увы, я с ним соглашусь.

Сангрия хмыкнула.

— Мсье Мортье, лет пять назад мне приходилось принимать более приземленные решения. А теперь я рискую вызвать разочарование у тех, чье существование толком не укладывается у меня в голове по сей день.

— Пять лет назад вы спорили с братом о том, стоит ли ему ехать в Лион, — голос Жнеца стал мягче. — И все равно он поехал.

Я не особо понял, зачем было сейчас упоминать Теодора, если это довольно болезненная тема для Сангрии. Свет в сердцевине сердито всколыхнулся, но, похоже, никто на это не обратил внимания. Девушка в ответ на фразу Мортье лишь мягко улыбнулась, покачав головой:

— Я не хочу, чтобы сейчас за меня решали так же, как тогда за него. Ни вы, ни кто либо в Париже. Поэтому я здесь.

— И поэтому мы идем навстречу, мадемуазель, — Жнец развел руками в стороны. — С моей стороны все чисто, все договоренности улажены. Осталось лишь «построить мост» из нашего мира в ваш. Поверьте, он уже ждет не дождется своего часа.

Мортье постучал пальцами по сердцевинному механизму.

— Прекрасный маршрут, — фыркнул в ответ я. — Всегда мечтал, что мои лучшие годы пройдут в прогулках по мостам, но я имел в виду мосты над Роной, а не между мирами.

Сангрия подошла ближе и провела ладонью по металлическому ободу.

— Сегодня я, чувствую, проведу весь день в архиве. Колдри… я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы могли выполнить свое поручение. Можете рассчитывать на меня.

Должен заметить, что с того дня письмо де Бресса так и лежало мертвым грузом на столе в мастерской, куда его положила Сангрия после нашего разговора в подвале. На него то накладывали новые счета, то отодвигали в сторону, но никто не смел положить его в дальний ящик. Я видел, как Сангрия несколько раз, проходя мимо, машинально касалась конверта кончиками пальцев, а Баптист, садясь за чертежи, отодвигал его чуть дальше, будто боялся пролить на него масло. Будучи уже частью интерьера, письмо стало символом того, что наш Лионский кризис был только началом. Мы все могли еще спорить о справедливости и ругаться на Богов, людей и судьбу. Но факт был неоспорим: кто-то взял наши ошибки за образец. И если мы не хотели, чтобы наша история стала первой главой в пособии «Как разрушить баланс вселенной всего за три шага», предстояло сделать то, чего никто никогда не ожидал. Я обманывал себя, думая, что еще есть время на «подумать». Письма из Парижа, если и ложатся на стол, то начинают тихо прожигать дыру в дереве.

В тот же день после обеда дом решил, что одного конверта с дурными новостями ему недостаточно. Я почувствовал знакомое движение воздуха у ворот: подъезжала карета. Лошади фыркали, колеса скрипели, а я сквозь кованые прутья забора «увидел» силуэт с тростью и знакомым профилем.

— Само величие закона пожаловало, — произнес Огюст, задергивая занавеску. Уже через считанное мгновение дворецкий стоял у двери. Вид у него был такой, будто он успел настроиться на прием исключительно плохих новостей.

— Мсье Гиро, — поклонился Огюст, когда фамильный поверенный перешагнул порог. — Мы получили письмо.

— Я знаю, — сухо ответил Гиро, стряхивая дорожную пыль. — Пьер уже сообщил об этом.

Он провел ладонью по бородке и оглядел холл.

— Мадемуазель Лоран дома?

— В мастерской, — кивнул дворецкий. — Как и всегда.

Гиро постучал в дверной косяк, обозначая свое прибытие, но, как всегда, вошел без ожидания формального «да». Сангрия сидела за столом, склонившись над очередным чертежом. Баптист стоял у окна, делая вид, что любуется видом на двор, но на самом деле прислушивался ко всему.

— Мадемуазель, — произнес Гиро, кивая в сторону Сангрии. — Полагаю, ко мне у вас уже накопилось столько же вопросов, сколько у меня к вам.

— Если бы мы получали деньги за количество вопросов, мастерская давно бы выкупила все свои долги, — она отложила перо и поднялась. — Прошу, мсье, присаживайтесь.

— Итак, — сказал поверенный, умостившись за стол — рассказывайте. Надеюсь, вам не придется упоминать некоторые знакомые нам имена?

— К счастью, хоть это слово и не совсем уместно в контексте письма капитана де Бресса, речь шла в основном про пушки, которые стреляют сами по себе, и станки, которые самовоспламеняются.

Гиро внимательно выслушал все, что ему рассказала Сангрия, размеренно отбивая ритм пальцами по столу. Когда девушка замолчала, юрист некоторое время помолчал и сам, после чего устало выдохнул.

— Мсье де Бресс, как я полагаю, имеет твердое намерение задействовать все доступные ресурсы, чтобы разобраться в происходящем. И под «всеми ресурсами» он подразумевает не только юристов.

Сангрия сдержанно улыбнулась.

— Полагаю, королевский комиссар рассчитывает на нашу помощь, так как ему больше не к кому обратиться. Сейчас не лучшее время, чтобы делать достоянием общественности информацию о проекте Рейвенкрофтов и сердцевинных механизмах. Поэтому нам всем сейчас нужно держаться рядом, и стараться решать поступающие проблемы без особой огласки.

— На самом деле, мысль о том, что где-то в Париже повторяется ваша история, еще и не без вмешательства Ордена… мягко говоря, пугает меня больше, чем все долги вместе взятые.

Баптист хмыкнул, покачнувшись на пятках у окна.

— Впервые слышу, чтобы юрист боялся чего-то больше, чем долгов. Значит, дело совсем худо.

Гиро чуть скривил губы.

— Я видел, что происходит, когда люди, не понимающие сути вещей, пытаются использовать опасные и не до конца изученные инструменты, — тихо ответил он. — Мне хватило одного Лиона, второго такого я не переживу, уже не в том возрасте, чтобы выносить столько стресса на своих плечах. И именно поэтому я пришел не только за тем, чтобы выслушать содержимое письмо, но и с предупреждением. Мадемуазель Лоран, если вы решите вмешаться, то вы не должны забывать, что у вас есть и другая ответственность. За это поместье, за мастерскую, за людей, которые верят, что здесь все-таки спокойнее, чем в столице.

— Вы предлагаете мне выбирать между ними? — сдвинув брови к пересносице, спросила Сангрия, на что юрист покачал головой.

— Я лишь предлагаю вам выбрать, как именно вы будете участвовать. Не как жертва чужой игры, а как человек, который заранее понимает, куда лезет. То что вы согласитесь посодействовать в этом деле, в этом я уже, увы, не сомневаюсь…

— Мсье Гиро, скажите честно, — обойдя Гиро со стороны, сказала Сангрия. — Если я скажу вам: «Нет, что вы! Конечно, я останусь в Лионе, буду следить за мастерской и домом, пусть Париж сам разбирается со своими проблемами»… Вы сможете уважать меня за такой выбор? Зная, что я — едва ли не единственный человек, который напрямую связан со всей этой историей.

Он молчал, причем молчал долго. Я слышал, как под кожей у Гиро напряглись жилы.

— Как юрист, я бы сказал: вы имеете на это полное право, — наконец, вздохнул он, опуская глаза в сторону. — Как человек, видевший, какую роль вы играли в этом всем, и сколько вы сделали, ради сохранение репутации имени Рейвенкрофтов… я не смог бы отнестись к такому решению с пониманием.

— Я вас услышала, — мягко ответила Сангрия, кивнув. — Вы дипломатичнее, чем де Бресс. Он бы сказал то же самое, только без предисловий.

— Он военный, им позволено. Юристов же учат упаковывать приговоры в красивую обертку.

— Интересно, в какую же обертку вы упакуете наш будущий поход в ад под Парижем? — спросил я, но ответа, разумеется, не получил, кроме легкого вздергивания края губ у Гиро. После ухода поверенного, когда в доме снова стало тише, Сангрия осталась в холле одна. Баптист ушел «заниматься шестеренками», что в его переводе означало «поспорить с железом, чтобы не лезть в человеческие эмоции».

— Все будет хорошо, мсье Огюст, — через плечо бросила девушка, заметив, что из-за кухонной двери на нее одним глазом поглядывает дворецкий. Понимая, что его обнаружили, Огюст шумно выдохнул, и, заводя руки за спину, подошел к Сангрии.

— Мне не привыкать такое слышать, — печально улыбнувшись, произнес он, поднимая глаза на портрет над лестницей. — Мсье Рейвенкрофт всегда любил успокаивать подобным образом. С такой же железной уверенностью.

— Не то чтобы я умаляю его искренность, но в свои слова я действительно верю, — ответила Сангрия, проследив за взглядом дворецкого.

— Я уже говорил, что вы мудра не по годам, мадемуазель Лоран? — сдержанно рассмеявшись, ответил Огюст, после чего выдохнул, и его лицо снова приобрело серьезное выражение. — Знаете, мне вчера приснился странный сон. Словно к нам вернулся сам мсье Колдри, живой и невредимый, будто бы… никогда и не было того самого дня. Ругался, что мы тут мебель без его ведома попереставляли. Восхищался мастерской, вот только мастерам от него доставалось, то и дело шпынял их почем зря, мол, руки не из того места растут, из-под таких рук не выйдет толковых механизмов…

Мне показалось, что Сангрия на какое-то мгновение вовсе перестала дышать. Что уж там, мне и самому не по себе стало от таких живописных рассказов Огюста. Я ведь, если бы у меня была возможность прямо сейчас заявиться в свое поместье, примерно так бы и поступил… в такой же последовательности.

— Единственная, кому не досталось крепкого словца из-под его горячий руки, это были вы, мадемуазель, — дворецкий посмотрел на Сангрию, которая прятала глаза, нервно покручивая пальцами пуговицу на своем платье. — Надо бы покопаться в библиотеке, поискать сонник… интересно, что означают такие сны.

— Ну… возможно, мсье Колдри на самом деле наблюдает за нами, находясь где-то за гранью этого мира, и это его «звоночек» нам оттуда, — улыбнулась в ответ девушка.

— Я уже практически уверен в этом, — твердо кивнул Огюст. — И это, заметьте, вам говорит человек, который раньше вообще ни во что потустороннее не верил.

Ну что же ты так, старина Огюст. Жить в этом поместье и не верить в потустороннее, это как жить на острове и не верить в существование океана. После этой весьма странной беседы, исполненная не менее странными чувствами Сангрия отправилась в кабинет. Когда дверь за ее спиной закрылась, девушка медленно обошла стол, остановилась у окна и тяжело выдохнула. Мне так хотелось сейчас «сесть» на подоконник, как в былые времена. Я уже не говорю о тех временах, когда имел возможность сидеть на нем, как самый обычный человек, а хотя бы как тогда, когда я был нематериальной сущностью, но имел возможность говорить с Сангрией… как же я не ценил то время. За окном Лион жил своей обычной жизнью: торговцы спорили на рынке, дым из труб поднимался в серое небо, повозки гремели по булыжникам. Завод на горизонте выглядел тихо, его трубы больше не вопили огнем, только тонко очерчивали воздух.

Сангрия стояла у стекла, прислонившись лбом к холодной раме. Я находился совсем рядом, настолько близко, что мог бы пересчитать все выбившиеся из ее прически рыжие волоски, если бы у меня были глаза в привычном понимании этого слова. Но я мог лишь ощущать ее — теплый и яркий Узел жизни на фоне холодной структуры Потока.

— Знаете, когда все это только началось, я мечтала о совершенно тривиальных вещах, — вдруг произнесла Сангрия. Она не оборачивалась, глядя на дым заводских труб вдалеке, но я знал, что девушка обращается ко мне, своему безмолвному слушателю. — О доме, куда всегда будет в радость возвращаться, о работе, где не будут лгать в лицо каждый день, о людях, которые не совершают убийства ради чужих сумасшедших идей.

Девушка провела пальцем по стеклу, оставляя на нем мутный след.

— Иногда мне кажется, что если бы Бог действительно хотел, чтобы я жила в покое, он бы просто выдал меня замуж за какого-нибудь лионского булочника. Месила бы сейчас тесто, считала медяки и не думала бы ни о каких Жнецах и сердцевинных механизмах. Но он почему-то отправил меня в этот проклятый дом. К вам…

И за это я ему искренне благодарен. Если бы я мог говорить, то произнес бы это вслух, возможно, сопроводив своей привычной ухмылкой. Но сейчас мне оставалось лишь слушать, чувствуя, как внутри моей сущности сжимается тугой ком вины и нежности. Сангрия медленно обернулась и обвела взглядом пустой кабинет: кресло, в котором я любил прокрастинировать, стол, заваленный документами, механического ворона на полке. Ее глаза остановились на том месте, где пространство чуть заметно рябило от моего присутствия.

— Вы… — Сангрия сглотнула, ее голос едва заметно дрогнул. — Вам страшно, Колдри?

Я ненавидел этот вопрос. Еще при жизни терпеть не мог признаваться в собственной уязвимости, но сейчас не ответить на него было бы трусостью. Да, кричал я внутри себя. Да, я просто в ужасе! Я попытался вложить этот ответ в пространство вокруг нас. В подвале, далеко внизу, сердцевинный механизм тяжело и глухо ухнул, словно пропустившее удар сердце, и по полу кабинета прошел едва уловимый холодок. Сангрия грустно улыбнулась. За эти годы она научилась читать меня без слов лучше, чем кто-либо читал мои официальные письма.

— И мне, — призналась девушка, обхватив себя руками за плечи. — Но боюсь я не столько Парижа, Ордена или этих катакомб из писем де Бресса. С ними все понятно: мы либо справимся, либо нет. В любом случае, это будет битва с очевидными правилами. Я боюсь другого. Что за этот год я привыкну к тому, что вы рядом, что я смогу касаться вас, слышать ваш голос, спорить с вами из-за каждой мелочи за завтраком… А потом этот год закончится. И когда вы уйдете обратно, к своему Потоку и Жнецам, мне будет физически невыносимо смотреть на этот дом без вас. Одно дело — скучать по призраку, и совсем другое — снова потерять живого человека…

Ее слова резали меня по живому, как бы иронично это ни звучало. Я метался в своих невидимых цепях, проклиная и Смерть, и Баланс, и собственную гениальную семью.

— Знаю, что должна была бы вас отговорить, — тихо продолжила Сангрия, словно отвечая на мои невысказанные мысли. — Цена ведь слишком высока, но… я все равно выбираю этот риск. Даже один год лучше, чем перспектива вести монологи без ответа пожизненно.

Я чувствовал себя так, словно ставил подпись под самым безумным и опасным контрактом. Когда знаешь, что неустойка будет фатальной, дорога назад сожжена, но понимаешь, что другого шанса просто не существует в природе. Легкое дуновение коснулось щеки Сангрии и скользнуло по рыжим волосам, как невесомое касание руки. Девушка закрыла глаза, принимая этот жест. Сангрия тяжело вздохнула, а когда она снова открыла глаза, прежней уязвимости в них уже не было. Управляющая вороньим поместьем и совладелица мастерской вернулась на свой пост, задвинув слезы в самый дальний ящик собственной души.

— Ладно, — твердо произнесла Сангрия, отходя к столу. — Довольно этих сантиментов. Если мы уже решили лезть в это безумие, надо понимать, с чем придется работать. Капитан де Бресс, конечно, тот еще манипулятор: хочет два в одном. И Париж спасти нашими руками, и проверить, насколько далеко может зайти наша лояльность короне.

«Он хотя будет на нашей стороне, — мысленно заметил я, наблюдая, как девушка перебирает бумаги. — По крайней мере, среди всех носителей королевской власти он единственный, кому я готов доверить вашу спину». Деревянная панель шкафа позади нее издала короткий согласный скрип. Сангрия задумчиво постучала пальцем по столешнице.

— Как бы там ни было, сначала нам нужно совершить невозможное здесь, дома.

Девушка потянулась к полке и достала оттуда ту самую шкатулку, которую не открывала со дня моего «ухода в Поток». В ней лежали самые старые и опасные чертежи моего отца. Сангрия выложила их на стол, прямо рядом с предыдущими письмами де Бресса. Получилась весьма ироничная картина — на одной стороне стола лежало прошлое с пометками «сердцевина», «предохранитель» и «критическая опасность», а на другой покоились королевские гербы, слова «инцидент», «аномалия» и «Париж». Между всем этим, строгим надзирателем, стояла она.

— Самое время навестить архив, — наконец сказала Сангрия, решительно беря в руки связку ключей. — И узнать наконец, что это за «обратный вектор», о котором так часто упоминается на полях. Быть может, именно за этими словами кроется ответ на наш главный вопрос.

Очередная авантюра под кодовым названием «Доделаем то, от чего отец в ужасе бежал». Меня это уже заранее напрягает. Я последовал за Сангрией в глубины поместья, сквозь камень, дерево и привычную тьму, и оказался на месте даже раньше, с учетом моих возможностей. Там, где дом хранил самые старые бумаги Рейвенкрофтов, уже пахло въевшимися чернилами и плесенью. Но более отчетливо на фоне всего этого выделялся запах грядущего безумия, о котором явно не напишут даже в книгах.

Глава четвертая

В которой я снова слышу про отцовские записи и в который раз убеждаюсь, что худшее наследство — это чьи-то незаконченные идеи

Поместье Рейвенкрофт хранило в своих стенах не только механизмы и потайные двери, но и привычные для любой уважающей себя династии секреты в бумажном виде. Когда-то, будучи еще живым и не в меру самоуверенным, я считал, что знаю каждую полку в архиве и содержимое всех папок, как свои пять пальцев. Теперь я честно признаю, что значительная часть моего «знания» заключалась в том, что я раз в год вопил на конторского писца, а он с покаянным видом перекладывал бумаги. Отец же относился к архиву иначе, он любил складывать здесь все ассоциативно. Письма о долгах он прятал в ящик с чертежами, где фигурировала та же сумма. Технические заметки — под переписку с министерством, «чтобы помнить, чего нам точно не дадут». А вот свои самые опасные мысли отец прятал в такие места, в которые он даже сам повторно не рисковал лезть.

Сангрия шла в архив с боевым настроем, но с четким осознанием, что покинет его далеко не сразу и не в лучшем виде.

— Если я не вернусь через три часа, считайте, что я испустила дух под толстым слоем пыли и бумаг, — сказала она Баптисту, проходя мимо него возле лестницы. — Но все же передайте мсье Патрику, пусть отложит порцию ужина и для меня. В идеале, если он сегодня приготовит мое любимое блюдо.

— Какое, мадемуазель? — спросил механик, опершись на колонну.

— Любое, которое не будет подгоревшим, — отозвалась Сангрия и скрылась за дверью, ведущей в глубину дома.

Архив представлял собой длинный, чуть сыроватый коридор с потолком-сводом, на стенах которого были стеллажи до самого верха. Свет лампы, которую несла Сангрия, выхватывал из темноты обрывки надписей на корешках: «договоры по зерну», «отчет по испытанию №7», «положение о пожарной безопасности», «сборник идей (не удавшихся) «… Солидарная с моими собственными мыслями, Сангрия заинтересовано потянула на себя целый ворох тубусов, объединенных одной идеей. Как считал мой отец, не удавшейся.

Сангрия звонко чихнула, когда за компанию с тубусами к ней вышел познакомиться столб застарелой пыли. Мне лишь оставалось тяжело вздохнуть, хотя хотелось извиниться, и сказать, мол, отец мой был человеком творческим, и, как большинство гениев своего времени, имел ужасное представление о том, что такое порядок. Один из тубусов заинтересовал девушку больше других. Немного повертев его в руках, Сангрия произнесла вполголоса:

— Без ярлыка… уже подозрительно.

Впрочем, логично. В моем мире «без ярлыка» обычно означало «важнее всего», потому что только то, что нельзя было отыскать слишком легко, отец никак не помечал. На торце тубуса, если присмотреться под углом, было процарапано крохотное «О.В.». «Особо вредное?» — было первой же мыслью, посетившей меня. Ну, что-то из разряда того, как помечают ящики с урановыми слитками. Но потом я вспомнил и об «обратном векторе», о котором упомянула Сангрия. Девушка уселась на ближайший сундук, поставила лампу так, чтобы свет падал прямо на столешницу, и сняла крышку тубуса. Изнутри выскользнули несколько сложенных вчетверо листов, уже слегка пожелтевших по краям.

Первый лист был заголовком. «Проект: обратный вектор Перехода. Не для применения без согласования. Предварительные наброски». Узнавался почерк Рейвенкрофта-старшего, четкий и уверенный, с теми самыми завитушками, за которые я в детстве его тихо ненавидел, потому что учителя каллиграфии постоянно показывали мне его записи как пример. Я все еще продолжал поражаться тому, сколько тайн мой отец унес с собой в могилу, не обмолвившись и словом… впрочем, не исключаю тот вариант, что он мог мне обо всем этом говорить, но я был слишком занят спорами о долгах и исполнен своим юношеским максимализмом, чтобы слушать его.

Сангрия развернула следующий лист, на нем был чертеж. Первое впечатление — все та же знакомая сердцевина, с ее кольцами, трубами и кристаллом. Но приглядевшись, я заметил отличия. Стрелки. Обычные технические обозначения направления действия, и в чертежах сердцевины они всегда шли к кристаллу. Здесь же наоборот, от кристалла. По сути, от Узла к… силуэту человеческой фигуры, нарисованной рядом весьма схематично. По краям виднелись подписи, торопливо написанные размашистым почерком:

«Не весь объем! Только эхо (паттерн), не полноценный переход»

«Требует устойчивого Узла (см. Якорь)»

«Граница между нашим влиянием и властью Баланса! Не использовать без крайней нужды»

— По крайней мере, он понимал, куда лезет, — заметил внезапно объявившийся Мортье, который встал рядом с Сангрией, опершись на передвижную лестницу. — Не то что некоторые.

— Спасибо, — фыркнул в ответ я. — Напомните мне, пожалуйста, в следующий раз, насколько вы были осторожны, когда пришли по мою душу.

Сангрия просматривала бумаги дальше. Идеи отца чередовались с зачеркиваниями и комментариями на полях.

«Если можно записать эхо в механизм, логично предположить возможность частичного вывода. Вопрос только, зачем?»

«Слишком много неизвестных. Как удержать часть, не нарушая целого?»

«Андре была права, человеческая душа не должна становиться предметом экспериментов. И все же…»

Здесь чернила стали толще, как если бы перо задержалось, и очередные записи оборвались на полуслове. Следующим листом было письмо. Отец часто записывал то, что не решался сказать вслух, и прятал туда, где потом, возможно, эти записки найдет тот, кому это адресовано. Адресат был очевиден уже по первому слову. Меня, если честно, немного передернуло. Я трижды видел и слышал отца уже после его гибели — в записях ворона, во фрагментах внутри механизма и в собственных воспоминаниях. Но письма, которые были адресованы для меня, всегда вызывали ворох совершенно иных эмоций…

Сангрия, словно понимая, что я это все могу сейчас слышать, решила зачитать письмо вслух. В голосе ее слышалась осторожность, с которой человек берет в руки хрупкий предмет.

«Сынок,

Если ты когда-нибудь доберешься до этого письма, значит, либо я уже слишком стар, либо слишком мертв, чтобы объяснять тебе все лично. Тебе, вероятно, уже надоели мои наставления, но сам факт существования этих строк — признание того, что я сам не знаю, правильно ли все делаю. Мы с Андре зашли дальше, чем следовало, в попытках понять необъяснимое. Мы проверили, что эхо человеческих жестов, голоса и привычек можно записать в сложный механизм, убедились, что это эхо может затем долго существовать, даже когда тела уже нет. Нам стало понятно, что граница между эхом и душой намного тоньше, чем того хотелось бы.

Орден и их «коллеги», разумеется, не интересуются нашими сомнениями, им важны только результаты. Они хотели, чтобы мы строили машины, в которых душа станет деталью. Мы сказали им «нет», и, возможно, уже заплатили за это».

Здесь перо снова задержалось. Я почти видел, как отец отбрасывает чернильницу, проходит по кабинету, возвращается и снова садится.