Лёня в Америке. Основано на реальных событиях

— Ты копишь? — спросил я.

— Коплю, — кивнул он, не глядя. — На что — пока не решил. Но когда решу — деньги будут.

Мы с Денисом тратились по-другому. Не расточительно — мы же тоже были на дне, — но без его фанатизма. Пицца по пятнице. Пиво, если удавалось найти дешёвое. Книги, которые мы не продавали, а оставляли себе. Богдан на это смотрел с лёгким недоумением, не осуждая, но и не понимая.

— Вы как дети, — говорил он. — Игрушки покупаете. А потом — опять нет денег.

— А ты зачем тогда работаешь? — спрашивал Денис. — Если не тратишь, не живёшь — зачем?

Богдан думал. Это занимало время — он думал медленно, как делал всё остальное.

— Я работаю, чтобы не работать, — сказал он наконец. — Это временная работа. Временная — значит, не надо рвать жопу. Надо переждать. Потом — другое.

— Какое другое?

— Узнаю, когда придёт.

Он был уверен в этом с такой непоколебимостью, что спорить было бессмысленно. Богдан не был ленивым в привычном смысле — он просто не вкладывал туда, куда не верил. На стройке он делал ровно столько, сколько требовалось, чтобы не уволить. Не меньше — потому что тогда бы потерял доход. Не больше — потому что тогда бы потерял себя. Это была его экономика, и она работала.

Но однажды, поздно вечером, всё изменилось. Мы сидели на лавочке у Централ-парка — уже темно, прохладно, город затихал, но не засыпал. Богдан достал из кармана плоскую бутылку — что-то дешёвое, из местного ликёра, который пах резиной и сожалением. Мы пили по очереди, не говоря, просто смотря на огни небоскрёбов, которые казались далёкими, как звёзды.

— Слушай, — сказал он вдруг, и в его голосе что-то изменилось — не былость, а что-то другое, почти детское. — Ты никому не скажешь?

— Что?

Он огляделся. Параноика в нём не было — была осторожность, привычка.

— Я тут… по ночам. Велосипеды.

— Что велосипеды?

— Беру. Ночью. Оставленные, не пристёгнутые. На Бруклине много таких. Люди ленивые, думают — никто не тронет. А я трону.

Я молчал. Денис, который сидел рядом, тоже замер.

— И что потом? — спросил я осторожно.

— Отправляю. В Одессу. Пароходом. Там парень есть, принимает. Продаёт. Делим.

Он говорил это спокойно, как рассказывал про молоко в Старбаксе. Без гордости, без стыда — просто факт, часть бюджета.

— Сколько? — спросил Денис.

— В месяц — тысяча, может, полторы. Дополнительно. Не постоянно. Иногда — ноль. Иногда — две.

— Ты шутишь? — я не знал, верить или нет. Богдан был достаточно странным, чтобы это было правдой, и достаточно хитрым, чтобы выдумать.

— Может, шучу, — пожал он плечами. — А может, нет. Проверишь?

Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую я видел в первый день, на стройке, когда Гиви кричал, а он стоял и кивал. Улыбкой человека, который знает что-то, чего не знаешь ты. Или который хочет, чтобы ты так думал.

Мы не поверили. Или почти не поверили. Но вечером, возвращаясь в Куинс, Денис сказал:

— А вдруг правда?

— Не может быть, — ответил я. — Пароходы? В Одессу? Это же…

— Что? — Денис посмотрел на меня. — Это же что? Мы тут мебель таскаем за копейки, а он — тысячу долларов на велосипедах. Кто из нас дурак?

Я не знал ответа. И не знал, хочу ли знать.

Богдан оставался Богданом. Утром он снова был медленным, снова задавал вопросы, снова сидел в Старбаксе с молоком, снова записывал цифры в блокнот. Но теперь, когда Гиви кричал на него, я смотрел иначе. Не с жалостью, не с раздражением — с любопытством. Что он думает в эти моменты? О чём молчит? О пароходах в Одессу? О тысяче долларов? О том, что скоро найдёт работу получше, и эта временная история закончится?

Или о том, что всё это — одна большая игра, в которой он делает вид, что играет по правилам, а на самом деле давно придумал свои?

Однажды я спросил его прямо:

— Богдан. Ты правда велосипеды воруешь?

Он посмотрел на меня долго. Потом достал блокнот, открыл на чистой странице, написал что-то, оторвал листок, свернул в трубочку и протянул мне.

— Прочитаешь дома, — сказал он.

Я развернул в метро. Там было написано: «Если бы я воровал, я бы не сказал. Если бы не воровал, я бы тоже не сказал. Зачем тебе знать?»

Я засмеялся. Денис, глядя через плечо, тоже засмеялся. Это было гениально — ни подтверждения, ни опровержения, просто зеркало, в котором мы видели свою тупость.

— Он сумасшедший, — сказал Денис.

— Или гений, — добавил я.

— Это одно и то же.