Как все работает

Конструктор наморщил лоб. Он чувствовал, что где-то в этом изящном силлогизме прячется чёрная кошка в тёмной комнате, которая ловко притворяется шрёдингеровским котом. Что-то было фундаментально, тектонически не так. Но что именно? Проверка на контроле: гипотеза — эмпирический факт (ну, условно). Диспозиция — предписание, дама обязана. Санкция — неблагоприятные последствия… для списанной модели. Логическая цепочка «если — то — иначе» превратилась в «если — то — а страдает вон тот дяденька, потому что инвестиции».

Он попытался ухватить ускользающую ошибку за хвост, но пальцы сжали лишь воздух, надушенный дорогим парфюмом чужой правовой аксиоматики. Внутри теплилось отчётливое, почти физическое ощущение: конструкция сломана. Причём сломана так виртуозно, что обломки сложились в узор, ещё более убедительный, чем оригинал. В этом узоре всё было гладко, всё блестело и пело. Но резьба была нарезана в несуществующем измерении.

«Я понимаю, что что-то не то, — прошептал Конструктор, глядя в стену. — Я почти вижу трещину. Она проходит прямо сквозь здравый смысл и упирается в слово «холдинг». Но я не могу её сформулировать, не могу её сформулировать, и от этого она становится ещё совершеннее».

- И главное, - сказала она, поднимаясь с дивана и начиная собирать свои вещи в ту самую двадцать пятую сумку, которую она как раз купила сегодня,— он даёт мне эмоции. Настоящие, неподдельные, как его водительское удостоверение. С ним я наконец-то чувствую себя Женщиной. Не домохозяйкой, не спонсором чьих-то инженерных амбиций, а Женщиной, ради которой мужчина готов провезти её с ветерком от Садового до Тверской.

Она накинула лёгкое пальто, подхватила папку с 413-ю пунктами, и направилась к двери. У порога обернулась и добавила:

- Ты не переживай. С юридической точки зрения ты, конечно, не дотягиваешь до критериев «настоящего мужчины», но как пособие по правоведению — просто идеален. Я тебе оставлю Свод. Изучи на досуге. Может, пригодится с кем-нибудь ещё. Если найдёшь ту, у которой всего пунктов сто не больше.

Дверь за ней закрылась не хлопком, а мягким, интеллигентным «чвак», каким обычно закрываются двери в отелях, когда гостья уходит в светлое будущее, слегка приправленное ароматом пачули и выхлопных газов такси бизнес-класса.

Конструктор остался в прихожей. Вокруг него витала тишина, и она была какой-то удивительно просторной, словно из комнаты вынесли не только жену и двадцать пять сумок, но и весь Свод Правил со всеми его подпунктами и санкциями. Он подошёл к холодильнику, открыл дверцу. Пусто. Только одинокая лампочка освещала полку, где ещё вчера стоял тот самый торт. Но сейчас это была свободная полка. Гипотеза исчезла. А раз нет гипотезы — не может быть ни диспозиции, ни санкции. Он поставил чайник, ощутив себя не прогоревшим бедолагой, нет, а пионером, только что приступившим к освоению неизвестных материй, о сути которых сам пока не имел представления.

Глава 2. Квантовая механика коллективной эмпатии

Утро началось не просто хорошо — оно началось с физического ощущения, что гравитационная постоянная Земли за ночь уменьшилась на добрую треть. Конструктор открыл глаза и, ещё не успев осознать себя в пространстве, почувствовал странную, почти космическую лёгкость. Так, наверное, чувствует себя отработанная ступень ракеты, отделившись от основного носителя и отправляясь в свободный, никем не регламентированный дрейф по орбите — бессмысленный с точки зрения Центра управления полётами, но кристально честный с точки зрения физики. Его больше никто не контролировал. Его больше никто не оценивал по четырёхсоттринадцатибалльной шкале. Балласт был сброшен.

Он встал, сделал зарядку, впервые за много лет без ощущения, что каждое отжимание проверяется на соответствие пункту 87 — «Настоящий мужчина обязан иметь рельеф, сопоставимый с рельефом греческого бога, но не выпячивать его, дабы не провоцировать неуверенность у партнёрши», выпил кофе и решил выйти прогуляться. Не потому, что надо было куда-то идти, а просто потому, что мир внезапно оказался местом, куда можно выходить без предварительного согласования маршрута, цели и бюджета.

Двор встретил его солнцем, пением каких-то наглых птиц и тем особым утренним светом, который делает даже типовую панельную застройку похожей на эскиз к ненаписанному архитектурному шедевру. У подъезда на лавочке уже дежурили стратегические силы соседского общественного мнения в лице трёх пенсионерок и одного вечно безработного, но исключительно информированного гражданина в растянутых трениках. Конструктор поприветствовал их лёгким кивком и открыл было рот, чтобы поздороваться, как вдруг заметил нечто удивительное: соседи смотрели на него не с сочувствием, не с пониманием и даже не с банальным человеческим любопытством, а с тем самым выражением, с каким обычно смотрят на человека, который, по слухам, лично изобрёл бытовое насилие и запатентовал его в особо циничной форме.

- Идёт, идёт, - прошелестела баба Зина, поправляя очки таким движением, будто прицеливалась из снайперской винтовки. - И хоть бы что. Хоть бы одна слезинка.

- А что ему, - подхватила баба Галя, складывая руки на животе в позиции «вселенская скорбь», — они все такие. Сначала отабьюзят, а потом ходят, улыбаются. А она, бедняжка, год терпела. Год! Я сама видела, как она от него выходила — бледная, худая, одни глаза.

- И сумки, — вставил гражданин в трениках, поднимая палец вверх с видом эксперта-криминалиста, — двадцать пять сумок. Это ж сколько ей пришлось тащить? Вы представляете, какой стресс? Она ж хрупкая женщина, а он её заставил двадцать пять сумок носить. Явно подавлял.

- А я ей говорила, - встряла третья старушка, имени которой конструктор не знал, но подозревал, что оно зафиксировано в мифах как минимум Древнего Шумера, — я ей ещё весной говорила: «Лизонька, уходи от него». Помню, сидит она тут на лавочке, плачет, а он, главное, дома сидит и не выходит. Игнорирует.

- Это он сейчас такой весёлый, — резюмировала баба Зина, — а ты вспомни, как он запозавчёра торт ел. Машка с пятого этажа нам все уши прожужжала — откуда она такие подробности черпает, уму непостижимо, но уж врать не станет. Один. Целый кусок. А она в это время, наверное, голодная сидела, на диете, для него старалась, фигуру блюла. Он ест, а она — страдает. Вот так-то.

Конструктор выслушал эту кантату молча. В нём боролись два желания: первое — подойти и объяснить, что торт был съеден не запозавчёра, а позавчера, что кусок был строго один и тот — последний, уцелевший после того, как она сама, не выдержав добровольной диеты, купила этот самый торт и умяла три четверти за вечер, что диета была исключительно её инициативой, а Лизонькой её, последнее время как правило никто не называл с тех пор, как она сама переименовала себя в Элизабет в честь королевы-девственницы, но потом передумала в честь актрисы из бразильского сериала. Второе желание — рассмеяться. Победило третье: он просто пошёл дальше, ощущая, как каждый шаг становится всё легче и легче.

«Поразительно, — думал он, сворачивая в сторону парка, — как точно работает механика коллективной эмпатии. Субъект А совершает измену — это не просто факт, это конфиденциальная информация, доступная всем, но требующая особой интерпретации. Субъект А также занимает двенадцать тысяч рублей из семейного бюджета на ароматизатор для такси бизнес-класса — это акт инвестиционной свободы. Субъект А покидает место жительства, прихватив двадцать пять сумок, — это исход угнетённой души. Субъект Б съедает кусок торта, увольняется с работы и остаётся в квартире, — и это уже не просто субъект Б, это Кромвель, Чингисхан и Синяя Борода в одном флаконе. И главное — никто не спрашивает, кто кого отабьюзил. Вопрос решён на уровне коллегиального бессознательного: женщина априори страдает, мужчина априори виноват. Это даже не юриспруденция, это какая-то квантовая механика, где наблюдатель определяет реальность задним числом».

Он усмехнулся и вдруг поймал себя на том, что его походка изменилась. Она стала не просто лёгкой — она стала какой-то первобытно-стремительной, словно каждая клетка тела вспомнила, как двигаться без оглядки на внешние регламенты. И в этот момент, словно по заказу ассоциативного ряда, память вытащила из глубин подсознания сцену, которой было уже лет двадцать пять, но которая сейчас обрела совершенно новое, почти пророческое звучание.

Лето. Дачный посёлок. Компания подростков, решивших, что коллективного просмотра «Секретных материалов» на стареньком видеомагнитофоне и пары серий «Твин Пикс», записанных на кассету, для остроты ощущений уже недостаточно и пора переходить к практической некромантии. Они шли на местное кладбище вызывать дух Ленина. Почему Ленина? А кого ещё вызывать детям девяностых, у которых портрет вождя всё ещё висел в школьном кабинете истории, а бабушкины рассказы про «дедушку Ленина» создавали вокруг него ореол мистического, но не до конца страшного мертвеца? Из всех авторитетных покойников, способных явиться на зов, Ильич казался самым безопасным вариантом — по крайней мере, они так думали.

Трое друзей, один из которых — будущий конструктор коленных модулей, а пока просто Коля, мальчик с обострённым чувством эксперимента, — пробирались среди покосившихся крестов и зарослей лопухов, достигавших им почти до пояса. Ночь была та самая, какие обычно показывают в фильмах про начинающих идиотов, решивших, что контакт с потусторонним — это хорошая идея для вечера вторника. Луна висела над кладбищем тяжёлая, жёлтая, словно старый фонарь, забытый кем-то на чердаке, и освещала всё тем самым светом, при котором даже собственная тень кажется подозрительным незнакомцем.

Вооружены они были до зубов, если под оружием понимать предметы совершенно для битвы с нечистью непригодные. У Коли в руке дрожал фонарик — старый, с динамо-машинкой, которая требовала постоянного, ритмичного нажатия на рычажок, и потому свет подавала нервный, прерывистый, словно сам фонарик до смерти боялся того, что освещал. У Димона в кулаке была зажата мятая страница, вырванная из журнала «Голос Вселенной»— того самого номера, где на обложке красовался рисунок призрака с трагически задранными руками. Третий участник, Пашка, тащил с собой магнитофон «Электроника», позаимствованный у старшего брата, — он свято верил, что запись голоса духа сделает их знаменитыми, а пока что магнитофон издавал только шипение и периодически зажёвывал плёнку.

Остановились они возле вырытой могилы. Это была не метафора и не случайный выбор — могила действительно оказалась свежевырытой, с аккуратным прямоугольником чёрной земли, сложенной горкой у края, и с той тишиной вокруг, какая бывает только у ям, предназначенных для завтрашних похорон. Никто из троих не хотел признаваться, что от этого зрелища у него внутри что-то сжалось до размеров горошины, но шаг они замедлили синхронно — чисто инженерная солидарность будущих трусов.

Впрочем, Димон быстро взял себя в руки, точнее, в голос, и объявил, что свежая могила — это идеально, потому что энергетика разрыва между мирами тут тоньше, и вообще так в журнале написано. Журнал, конечно, молчал о таких деталях, но кто ж его проверять будет посреди ночи?

Первым делом очертили охранный круг. Инструкция из рубрики «Как вызвать духа: пошаговая инструкция» предписывала использовать мел или соль, но ни того ни другого у них с собой не оказалось, поэтому круг чертили найденной тут же палкой, старательно процарапывая в земле борозду. Получилось нечто среднее между овалом и огрызком картофелины, но Димон авторитетно заявил, что геометрия тут не главное, главное — намерение. Коля, как будущий конструктор, хотел было возразить, что геометрия, вообще-то, всегда главное, но вовремя осознал, что спорить с верховным жрецом на краю вырытой могилы — не лучшая идея, и промолчал.

Затем Димон извлёк из кармана ту самую мятую страницу, бережно расправил её на колене и, подсвечивая Колиным фонариком, который именно в этот момент начал предательски затухать, требуя очередной порции динамо-нажатий, принялся читать заклинание. Заклинание было написано корявым шрифтом, имитирующим старинный манускрипт, и изобиловало словами вроде «прииди» и «яви лик свой пред очи наши». Произносить это всё следовало замогильным голосом, но у Димона, в силу переходного возраста, замогильный голос периодически срывался в петушиный фальцет, что несколько размывало торжественность момента. Пашка тем временем нажал кнопку записи на магнитофоне и застыл, боясь дышать, а Коля, чей научный склад ума проявлялся даже сейчас, пытался просчитать вероятность успеха. Выходило по-прежнему не очень, но он утешал себя тем, что отрицательный результат — тоже результат, и вообще, завтра в школе можно будет сказать: «Мы вызывали дух, и кое-что произошло». Что именно «кое-что» — пока не уточнялось.

Закончив чтение, Димон сделал паузу, обвёл поляну взглядом, в котором смешались страх, гордость и желание немедленно оказаться дома под одеялом, и, набрав в грудь побольше воздуха, произнёс зычным, насколько позволял ломающийся голос, басом:

— Дух Ленина! Ты здесь?

Тишина. Ветер лениво качнул верхушки лопухов. Где-то каркнула ворона с таким профессиональным цинизмом, будто работала в этом театре не первый сезон и уже знала сценарий. Коля затаил дыхание и нажал на рычажок фонарика три раза подряд, отчего свет нервно замигал, словно азбукой Морзе передавая сообщение: «Спа-си-те». Никто не явился. Пашка покосился на магнитофон — плёнка крутилась, записывая лишь шорох ветра и отдалённый лай собак.

Димон нахмурился. Осечка после первого вопроса — это было ещё терпимо. Духи, как известно, существа занятые, могли и не расслышать с первого раза. Он откашлялся, бросил на товарищей взгляд, который должен был означать «спокойно, всё по плану», и повторил уже громче, с той требовательной интонацией, с какой вызывают к доске завуча:

- Дух Ленина! Если ты здесь, подай знак!

Снова тишина. Но теперь какая-то другая — плотная, ватная, словно само кладбище затаило дыхание. Даже ворона, кажется, перестала каркать и пересела на ветку повыше, чтобы не пропустить самое интересное. Пашка прошептал, не отрывая губ от микрофона магнитофона: «Может, он на обед ушёл? У них там, в мавзолее, наверное, режим…» — но Димон пресёк эту крамолу таким взглядом, что Пашка предпочёл бы, чтобы на него посмотрел сам Ленин.

И тогда верховный жрец, он же Димон, он же обладатель трёх с половиной волосков над губой, решился на третий, последний, решающий вызов — тот самый, после которого, согласно инструкции, дух уже не имеет права отказать. Он широко расставил ноги для устойчивости, вскинул голову к жёлтой луне, набрал в лёгкие столько воздуха, сколько позволяла диафрагма двенадцатилетнего курильщика со стажем в одну сигарету, выкуренную тайком за гаражами, и уже открыл рот, чтобы обрушить на потусторонний мир всю мощь своего ломающегося баса…

…но не успел.

Потому что из-за старого гранитного надгробия, из самой гущи кладбищенской сирени, раздался голос. Голос был хриплым, пропитым, пропитанным махорочным дымом и той особой мудростью, которая приходит только после многолетнего изучения дна жизни. Голос произнёс всего два слова, но каких:

- Я здесь!

Школьная программа по ОБЖ и биологии, которую они кое-как осилили, утверждала, что духи не существуют. Практическая реальность, однако, только что издала звук, и этот звук явно был знаком с похмельем. В тот момент, по единодушному свидетельству всех участников эксперимента, произошло несколько событий одновременно.

Во-первых, был сброшен балласт. Прямо в штаны. Причём балластом оказалось всё, что находилось в организме ниже уровня диафрагмы и не было закреплено скелетом намертво. Во-вторых, скорость передвижения трёх юных материалистов увеличилась до показателей, которые конструктор впоследствии, уже изучая сопромат, оценивал как близкие к первой космической. Они бежали так, словно каждый из них только что лично изобрёл реактивное движение и хотел немедленно продемонстрировать его на практике. Забор кладбища был взят с лёгкостью, недоступной даже олимпийским чемпионам по барьерному бегу. Колючая проволока, впившаяся в Колину штанину, была замечена только спустя три переулка.

И лишь позже, отдышавшись и перемотав плёнку на магнитофоне, юные исследователи пришли к выводу, что голос принадлежал не вождю мирового пролетариата, а сторожу дяде Васе, который в тот момент как раз искал, куда бы прилечь, и был немало удивлён, обнаружив на вверенном ему объекте трёх оболтусов, занимающихся какой-то мистической ерундой вместо того, чтобы, скажем, быть дома в своей кровати. Но опыт был получен. И опыт этот гласил: когда сбрасываешь балласт — летишь быстрее. Всегда. Физика, ничего личного.

Сейчас, спустя двадцать пять лет, конструктор шёл по утренней Москве и чувствовал ровно то же самое. Балласт вчерашнего дня —Египет, папка с бантиком, гипотеза, диспозиция и санкция и аромат пачули — всё это осталось там, за чертой, как остался за кладбищенским забором пьяный сторож дядя Вася. А скорость мысли, освобождённой от необходимости постоянно сверяться с регламентом, возрастала с каждой секундой. Мысли неслись вскачь, обгоняя друг друга, сталкиваясь, порождая новые идеи, и он физически ощущал, как его мозг, вчера ещё работавший в режиме процессора, загруженного спам-процессами, сегодня переключился в режим чистого творчества. Никаких тебе фоновых задач «не забыть согласовать ужин», «не забыть помнить годовщину того, что она сказала третьего марта», «не забыть, что забывать нельзя». Оперативная память свободна. Процессор гудит, разгоняясь до частот, недоступных простым смертным.

Он шёл не на Патрики — этот заповедник московских балбесов, где каждый квадратный метр брусчатки пропитан соревнованием «чей папа круче» и где разговоры о стартапах ведутся с таким выражением лица, будто доставка смузи — это филиал NASA, его ноги сами несли его в парк Фили.

Фили — это особое место. Парк Фили — это пространство, где природа, поняв, что с урбанизацией не справиться, решила договориться с ней на взаимовыгодных условиях, и результат этих переговоров оказался на удивление элегантным. Здесь аллеи не диктуют маршрут, а предлагают варианты, и в этом заложена важнейшая метафора: настоящий изобретатель идёт не туда, куда ведёт стрелка, а туда, куда ещё не протоптана дорожка. Воздух тут другой — не тот кондиционированно-переработанный, что в офисах, где любая свежая мысль погибает, не успев оформиться в техническое задание, а воздух, настоянный на листве, речной влаге и том особом ингредиенте, который не поддаётся химическому анализу, но без которого ни одно изобретение не обходится, — на свободе.

Над кронами, подобно техногенному обелиску, возносится гигантская конструкция — памятник инженерному гению, в котором угадываются черты то ли стартовой башни для космических ракет, то ли архитектурного манифеста, заявляющего: «Человечество будет здесь, даже если гравитация против». Она высится над парком не как чужеродный элемент, а как закономерное продолжение вертикальной оси, связывающей корни деревьев с чем-то запредельным. Смотреть на неё — всё равно что листать учебник по истории инженерной мысли, где каждая металлическая балка, каждый изгиб несущей конструкции нашёптывает: «Смотри, что бывает, когда кто-то решает творчески подойти к проектированию».

Это место было создано для тех, кто понимает: изобретательство — это не работа, это образ жизни. Здесь гуляют не для того, чтобы тратить время, а для того, чтобы инвестировать его в хаотичное блуждание мысли, которая именно в хаосе находит те самые изящные решения, что потом, задним числом, назовут гениальными. Здесь каждая скамейка, каждый мостик через овраг, каждый изгиб набережной Москвы-реки словно созданы для того, чтобы, присев на них, инженер мог внезапно воскликнуть: «Ну конечно!», — после чего немедленно полезть в карман за огрызком карандаша. И плевать, что записной книжки нет, а есть только чек из супермаркета — на обороте чека, как известно, помещаются самые прорывные идеи.

Именно здесь, в тени вековых дубов, чьи корни уходят глубже, чем фундаменты многих бизнес-центров, конструктор внезапно остановился. Мысль, та самая, что набирала скорость с момента его пробуждения, наконец достигла критической отметки. Она кружилась где-то на границе сознания, готовая вот-вот оформиться в кристально чёткую фразу, но каждый раз, когда он пытался ухватить её за хвост, ускользала, оставляя лишь отчётливое, почти физическое ощущение близости чего-то важного. Он чувствовал: все эти разрозненные куски они складываются в единый узор. В один-единственный принцип, который объясняет всё. Который работает везде: в корпорации, в семье, в обществе, в голове у любого человека, пытающегося жить по чужому регламенту. Принцип был прямо здесь, за поворотом мысли, но стоило приблизиться — и он распадался на привычные обломки абсурда.

Где-то в кронах деревьев зашумел ветер. И в этом шуме, если очень внимательно прислушаться, можно было различить что-то похожее на одобрительный смех старого кладбищенского сторожа, который давно уже на том свете, но дело своё помнит крепко. А может, это просто ветер. Или тот самый принцип, который ещё не назван, но уже дышит в затылок.

Он стоял на аллее, глядя сквозь кроны на гигантскую башню, и вдруг спросил себя беззащитно и честно: а любил ли я её вообще?

И ответ пришёл мгновенно, безжалостный, как показания спидометра на трассе: да, любил. Любил так, как любят сложный механизм, который то работает, то клинит, но без которого уже не представляешь своей мастерской. Любил её утреннюю сонную гримасу, её привычку переставлять баночки с приправами в алфавитном порядке, её смех, которым она заражала всю кухню, даже когда он был явно не к месту. Он помнил, как она однажды, в приступе нежности, сказала ему: «Ты мой самый лучший чертёж». И он тогда чуть не заплакал от счастья — потому что чертежи были его языком, его религией, его способом объяснять мир.

Но потом Николай задал себе второй вопрос, более коварный: а она любила меня? И тут ответ не пришёл. Он завис где-то между «скорее нет» и «а какая разница?». Он вспомнил, как она однажды, сидя в гостях у подруги Карины, как бы ненароком обронила фразу про синицу в руке. Все засмеялись. Он тоже засмеялся, потому что в тот момент ему показалось, что это шутка. Сейчас, стоя под дубами, он понял: это был не смех. Это был диагноз. Она не любила его. Она терпела его. Как временный файл, который рано или поздно заменят на более удачную версию. А он, наивный инженер, всё это время думал, что он — финальная сборка.

Но странное дело — осознание это не обожгло горечью, а, напротив, принесло с собой кристальную, почти лабораторную ясность. Как будто из сложного уравнения наконец-то вынесли общий множитель за скобки, и всё вдруг сократилось до элементарной формулы. Николай даже остановился на секунду, прислушиваясь к себе — нет ли где-то там, в глубине души, затаившейся обиды или хотя бы лёгкой грусти? Но душа молчала, как отлаженный механизм, в котором только что заменили изношенную деталь. Наверное, подумал он с усмешкой, это и есть то самое пресловутое «принятие», о котором так любят говорить психологи из интернета. Только психологи обычно обещают, что принятие наступит после пяти стадий и как минимум трёх кредитов на терапию, а у него оно наступило само, где-то между бабой Зиной и кладбищенским сторожем дядей Васей. Бесплатно. И, кажется, навсегда.

Николай сел на ближайшую скамейку, не замечая, что на ней уже сидит голубь, который с явным неодобрением покосился на него и переступил с лапы на лапу.

Он перевёл взгляд на голубя, который к этому моменту уже вполне освоился и начал деловито выклёвывать что-то невидимое из щели в скамейке. Голубь был упитанный, серый, с тем характерным выражением наглого всезнайства на клюве, которое бывает только у голубей, проведших всю жизнь в парках с высокой проходимостью. Николай вдруг осознал, что этот голубь — идеальный слушатель. Ему можно рассказывать что угодно, он не перебьёт, не осудит и, главное, не вставит в разговор дурацкую реплику про «позитивную дискриминацию».

— Понимаешь, пернатый коллега, — доверительно обратился к нему Николай, — вся эта история, которую нам продают под видом «социальной справедливости», — это ведь на самом деле история про неправильно настроенный прибор. Представь: у тебя в лаборатории стоит спектрометр, который должен измерять уровень счастья. Ты в него закладываешь параметры: «женщина», «мужчина», «возраст», «национальность», «наличие или отсутствие хвоста». И вместо того, чтобы измерить реальный спектр, он начинает выдавать заранее запрограммированный ответ в зависимости от того, кто перед ним стоит. Если женщина — «страдалица, надо спасать». Если мужчина — «угнетатель, надо наказывать». Это не измерение, это гадание на кофейной гуще! А мир-то устроен сложнее. И, что самое смешное, интереснее.

Голубь, которому, видимо, наскучила лекция по приборостроению, перелетел на спинку скамейки и уселся там, слегка наклонив голову — мол, давай дальше, но без заумных терминов.