Квартал 7-Б

— Это не поможет с Тентюком, — отвечает Гарт устало, не в первый раз за последние дни объясняя очевидное человеку, который слышит только собственный страх, а не логику. — Это только привлечёт больше внимания корпорации, а с ней договориться будет уже не так просто, как с барыгой на рынке.

— А по-твоему, что поможет? — огрызается Марцен, и в голосе у него звучит настоящее отчаяние, не наигранное, не расчётливое. — Сидеть и ждать, пока грянет? Я предпочту хотя бы попытаться что-то сделать, чем сидеть сложа руки в ожидании неизвестно чего.

— Иногда самое разумное действие — это именно подождать, — говорит Гарт, понимая уже по лицу партнёра, что довод этот пропадёт втуне, не найдя отклика в человеке, для которого бездействие сейчас равносильно медленному, невыносимому удушью.

— Легко тебе говорить про терпение, — бросает Марцен резче, чем, кажется, сам рассчитывал. — Это не тебе Тентюк однажды пальцы переломает за просрочку. Извини, но я себе такой роскоши, как твоё спокойствие, позволить не могу.

***

К вечеру он уже успевает обойти половину квартала со своей идеей, и на этот раз риторика у него тоньше прежней, рассчитанная не на жадность соседей, а на их растущую тревогу: слухи о человеке с дальнего рынка, интересующемся квадратом семь-бэ, расползаются быстрее, чем Гарт успевает их отследить, обрастая по дороге деталями, каких изначально не было ни в одном пересказе, — где-то в этой цепочке слухов Тентюк уже превращается то ли в вербовщика Лей-Телекома, то ли в человека, способного навести на квартал целую армию, то ли просто в абстрактную, безликую опасность, которой боятся сильнее конкретной, потому что абстрактное воображение всегда рисует хуже реальности.

— Гарт нас обманывает, — говорит Марцен громко во дворе, специально громко, чтобы услышали даже те, кто стоит у дальних дверей, и в этой фразе звучит уже не обвинение в жадности, а нечто более пугающее для встревоженных соседей. — Прячет, сколько мощности можем взять на самом деле, экономит, пока сам решает, кому доверять, а кому нет. Если беда придёт — а она, кажется, придёт, — нам всем лучше знать заранее, на что мы можем рассчитывать, а не гадать втёмную.

— Так вот почему у меня третий вечер обогреватель ровно горит, а вчера едва теплился, — вставляет кто-то из темноты, и голос этот звучит не столько обвиняюще, сколько растерянно, будто человек только сейчас связал две вещи, которые прежде не думал связывать.

Соседи начинают шуметь — не злобно, скорее растерянно, тем гулом голосов, каким обрастает любое подозрение, брошенное в толпу, привыкшую получать меньше, чем ей причитается, и оттого готовую поверить в обман быстрее, чем в добрую волю. Кто-то вспоминает машину с логотипом, что стояла напротив мастерской дольше, чем напротив остальных домов, кто-то — визит женщины в форменном плаще, о которой Гарт никому не рассказывал в подробностях, но которую видели все, кто в тот день оказался поблизости.

Тарх первым требует объяснений, стуча кулаком по своей же двери для убедительности.

— Ты нам одно рассказывал, а делал другое, — говорит он, тыча пальцем в сторону мастерской, хотя обращается при этом больше к Марцену, чем к Гарту, будто уже начинает различать, откуда на самом деле исходит нынешняя тревога. — Я, старый дурак, ещё отвёртку тебе одалживал, думал — сосед как сосед. А теперь тут кто-то мутит воду, а сам не признаётся зачем.

***

Зульса молчит дольше остальных, глядя на Гарта с тем выражением, которое хуже прямого упрёка, потому что в нём читается не гнев, а разочарование, ещё не оформившееся до конца, — и когда она наконец произносит одну фразу, та звучит тише всего гомона вокруг, но долетает до Гарта яснее любого крика:

— Я тебе верила, Гартик.

Именно эта фраза, а не выкрики Марцена, решает дело. Гарт понимает: спорить с толпой сейчас — значит проиграть спор раньше, чем он начнётся, а спорить с Зульсой — значит проиграть нечто более важное, чем спор. Он смотрит на десятки лиц во дворе — испуганных, растерянных, ищущих хоть какой-то определённости среди слухов, обраставших за день всё более пугающими подробностями, — и понимает, что единственный доступный ему сейчас язык убеждения не слова, а действие, которое можно увидеть своими глазами.

Он открывает мастерскую, подключает планшет при всех, набирает последовательность рун и кода на глазах у половины двора — рука движется чуть медленнее обычного, будто сама плоть противится тому, что вот-вот случится, хотя разум уже принял решение как неизбежное, — включает концентратор на полную из двух возможных ступеней, на три часа вместо привычных двух. Свет разгорается ярче обычного, соседи успокаиваются почти мгновенно, гул превращается в довольный гомон, будто ничего и не было, будто пять минут назад здесь не звучало обвинение в предательстве.

— Вот, — говорит Гарт негромко, не столько толпе, сколько самому себе, тем тоном, каким подводят неутешительный итог. — Смотрите. Ничего не прячу. Всё, что есть, — вот оно, перед вами.

Тарх кивает медленно, без прежней подозрительности, но и без полного примирения — просто фиксирует увиденное, откладывая окончательное суждение на потом, когда улягутся страсти и можно будет судить трезво, а не под влиянием общего гула.

Марцен стоит чуть позади, в тени дверного проёма, и наблюдает не за светом, а за пальцами Гарта на планшете — запоминает последовательность жестов с той цепкой, лихорадочной внимательностью, с какой запоминают единственное, что кажется спасением в этот вечер, хватаясь за него так, как хватаются утопающие за обломок, не задумываясь, выдержит ли обломок собственный вес. Гарт замечает это на секунду позже, чем следовало бы, и понимает, что только что своими руками отдал ключ человеку, чьё отчаяние теперь опаснее любой прежней жадности, потому что отчаяние не считает последствий вперёд, а жадность хотя бы иногда считает.

***

Ночью, когда квартал спит, а Гарт, вымотанный дневным спектаклем, спит ещё крепче обычного, его будит не звук, а тишина — та особая, неправильная тишина, что бывает, когда привычный ночной гул ретрансляторов вдруг накладывается на что-то ещё, чужеродное, слишком мощное для обычного часа. Пако верещит на верстаке, бьётся о стену контейнера с той же паникой, что и в вечер первого писка, и этот звук наконец выдёргивает Гарта из сна полностью, рывком, без обычной секунды сонной растерянности.

Он вскакивает в одном белье, здоровой рукой на ходу нашаривая инструмент, любой инструмент, лишь бы было чем остановить то, что уже, кажется, не остановить простым отключением. Дверь мастерской приоткрыта — сам он запирал её перед сном, привычка, въевшаяся глубже любой другой, а значит, кто-то открыл её не силой, а тем самым, подсмотренным сегодня вечером знанием, каким открывают дверь свои, а не чужие.

Марцен стоит над концентратором один — не с приятелями, как рассказывал бы себе Гарт позже, пытаясь найти в произошедшем хоть какую-то нелепую, извинительную логику, а совсем один, с лицом человека, который весь вечер убеждал себя, что делает единственно возможную вещь, и теперь, посреди уже необратимого действия, впервые видит собственное решение со стороны. Планшет в его руках светится той же строкой рун и кода, что Гарт демонстрировал соседям накануне, только регулятор выкручен не на минимум и не на привычную вторую ступень, а на самый предел шкалы, за которым делений больше нет, только красная, тревожная кромка, о существовании которой Гарт знал, но никогда не собирался проверять на практике.

— Я просто хотел показать, — начинает он, не оборачиваясь, голос дрожит крупной, неконтролируемой дрожью. — Тентюку. Записать на планшет, сколько это может дать, если по-настоящему разогнать, чтобы было чем откупиться, чем перебить любую цену, которую он мог бы запросить за молчание. Думал, если он увидит настоящую мощность, поймёт — с нами лучше дружить, чем продавать дальше, поймёт, что мы стоим больше, чем любая цена за информацию...

— Выключи, — говорит Гарт, делая шаг вперёд, стараясь удержать голос ровным, хотя внутри у него всё сжимается от ужаса, слишком хорошо знакомого по вечеру первого импульса, только теперь умноженного во много раз самим масштабом происходящего. — Марцен. Выключи немедленно, пока не поздно.

— Я почти закончил запись, ещё пару секунд...

Договорить он не успевает.

***

Импульс расходится не на триста метров — на два километра, по всему кварталу и далеко за его пределы, будто кто-то одним движением сорвал плотину, которую строили не для того, чтобы её срывали. В радиусе этих двух километров одновременно воют собаки — не одна, не две, а все разом, целым хором отчаяния, будто через каждую из них проходит один и тот же непереносимый ток. Где-то в темноте бьются о стены разбуженные птицы, кто-то из дальних домов зажигает свет, не понимая спросонья, откуда он взялся, кто-то кричит на улицу, испуганный внезапной вспышкой за окном.

Гарт бросается к рубильнику мимо застывшего, побелевшего Марцена, дёргает его изо всех сил здоровой рукой — свет гаснет, но эхо импульса продолжает расходиться по округе ещё долгие секунды, как круги по воде расходятся ещё долго после того, как камень уже лёг на дно. Воющие собаки не замолкают вместе с концентратором, будто сам испуг, единожды поднявшись, живёт своей собственной, независимой от источника жизнью.

Где-то далеко, на границе слышимости, начинает нарастать другой звук — не собачий, не птичий, а ровный, механический, уверенный в себе настолько, что не узнать его невозможно даже тому, кто слышит его впервые в жизни.

Сигнализация корпорации.

Марцен смотрит на Гарта широко раскрытыми глазами, в которых читается вся глубина только что осознанной катастрофы, и не произносит больше ни слова — просто стоит посреди мастерской, оглушённый собственным поступком сильнее, чем оглушён самим импульсом весь квартал вокруг.

Глава 11. Раскол

Гарт хватает Марцена за грудки здоровой рукой, встряхивает так, что голова партнёра мотается назад-вперёд, — не расчётливый удар, не урок, преподанный с холодной головой, а чистая, неконтролируемая вспышка страха, накопившегося за последние недели и наконец нашедшего выход в единственно доступной ему форме, физической, безъязыкой, звериной. Где-то на периферии сознания он ещё отмечает, что это неправильно, что насилие ничего не решит, — но эта мысль тонет под волной куда более примитивного, спинномозгового ужаса, того самого, что заставляет живое существо бросаться на источник опасности, даже когда источник опасности давно уже осознал собственную вину и не представляет угрозы сам по себе.

— Ты нас всех убил, — говорит он, и голос срывается не на крик, а куда-то ниже крика, в ту хриплую, надтреснутую тишину, что бывает страшнее любого вопля. — Понимаешь? Не себя. Всех. Зульсу. Тарха. Мальту с её зайцем. Нейлу, которая только-только начала выходить на общий свет без опаски. Ты хоть представляешь, что сейчас едет к нам через два уровня сверху?

Марцен не отбивается, не пытается вырваться, просто стоит, обмякший, с лицом человека, для которого физическая боль сейчас — облегчение, а не наказание, потому что она хотя бы отвлекает от куда более невыносимой боли осознания. Гарт отпускает его так же резко, как схватил, будто прикосновение вдруг стало ему противно, и Марцен оседает на пол мастерской, не сопротивляясь собственному падению, сползая по стене с той покорностью, с какой сдаётся тело, лишённое всякого желания защищаться дальше.

***

— Я знаю, — говорит он тихо, глядя не на Гарта, а куда-то в пол, в одну точку, будто там, среди пыли и стружки, можно найти прощение, которого не найти нигде больше. — Знаю, что убил. Не нужно мне объяснять, я и сам всё понял, как только этот вой начался. Просто... не успел додумать до конца, прежде чем сделал. Так всегда со мной бывает, Гарт. Сначала делаю, потом думаю, а думать надо было сначала.

Он поднимается медленно, придерживаясь за верстак здоровой рукой — вторая, забинтованная неделю назад после спасения детей, теперь снова саднит, будто рана открылась заново от нынешнего потрясения. Кровь проступает сквозь старую повязку тёмным, расползающимся пятном, и Марцен даже не смотрит на неё, будто эта боль настолько мельче всего остального, что не заслуживает отдельного внимания.

— Помнишь, ты говорил про разницу между любопытством и жадностью? — спрашивает он вдруг, тем неожиданно тихим тоном, каким люди иногда произносят самое важное, будто боятся, что громкость разрушит хрупкость момента. — Что любопытство соседей не убивает, а жадность может. Я тогда обиделся, помню. А сегодня понял, что дело было даже не в жадности. Дело в страхе, который я перепутал с решительностью. Страх — он хуже жадности, Гарт. Жадный хоть знает, чего хочет. А испуганный делает что попало, лишь бы делать хоть что-то.

— Я уйду, — говорит он затем, и в этих двух словах звучит не столько трусость, сколько что-то похожее на попытку хоть напоследок сделать единственно правильную вещь. — Если меня рядом не будет, когда они приедут, — может, не станут копать глубже. Найдут неисправный концентратор, спишут на техническую поломку, а не на диверсию с человеком в бегах. А я... я поищу Тентюка сам. Может, ещё успею что-то исправить с его стороны, раз уж со своей всё испортил окончательно.

***

— Марцен, — говорит Гарт, и злость в его голосе на мгновение уступает место чему-то более сложному, чему-то, чего он сам от себя не ожидал в эту секунду. — Беги. Не геройствуй с Тентюком, просто беги, спрячься где-нибудь, куда ни он, ни корпорация не сунутся в ближайшее время. Живой ты мне нужнее, чем мёртвый герой, который якобы всё исправил.

Марцен смотрит на него долгую секунду — во взгляде мешаются благодарность, стыд и что-то похожее на прощание, слишком много всего сразу, чтобы выразить это словами, — потом коротко кивает и бросается к двери, исчезая в темноте квартала тем же путём, каким когда-то, кажется, целую жизнь назад, впервые пришёл сюда со словами о находке, такой желанной и такой опасной.

Гарт остаётся один, и сигнализация вдали становится отчётливее с каждой минутой промедления, требуя действий быстрее, чем он готов их продумывать.

***

Он бежит будить Тарха первым — не потому что старик может физически чем-то помочь, а потому что ему нужен хоть один трезвый голос рядом, пока паника норовит взять верх над рассудком. Тарх открывает дверь заспанный, но мгновенно готовый, стоит Гарту произнести первые же слова, — та мгновенная собранность человека, для которого ночная тревога давно перестала быть чем-то незнакомым, чья реакция отточена не текущими обстоятельствами, а полувеком назад пережитым опытом, всплывающим со дна памяти быстрее любой сознательной мысли.

— Бригада едет, — говорит Гарт, и от одной этой фразы старик меняется в лице, будто вернулся на полвека назад, в другую ночь, когда точно так же будили его среди сна известием о беде, надвигающейся быстрее, чем успеваешь подготовиться. — Нужно предупредить квартал. Спрятать всё, что можно спрятать. У нас, кажется, совсем немного времени.

— Иди прячь свою находку, — говорит Тарх коротко, уже натягивая куртку поверх ночной рубахи. — Соседей я подниму сам, у меня это лучше выйдет — старика скорее послушают, чем запыхавшегося молодого с безумными глазами. Иди. Не трать время на меня.

Он уже выходит за порог, но у самой двери оборачивается на секунду, будто вспомнив что-то важное, что не терпит отлагательств даже в такую ночь.

— И вот что, Гарт, — добавляет он тише, — что бы дальше ни случилось, ты хотя бы попытался сделать что-то хорошее для этого квартала. Не забывай об этом, если начнёшь себя винить сильнее, чем следует. Одна ночная глупость Марцена не перечёркивает недели честного света для людей, которым больше неоткуда было его взять.

Гарт не успевает ответить — Тарх уже спешит к соседней двери, поднимая кулак для того самого стука, каким будят только в случае настоящей, а не воображаемой беды.

***

Гарт возвращается в мастерскую бегом, срывает тряпки с концентратора, вскрывает боковую панель тем же самым отработанным движением, каким делал это уже не раз, — выдёргивает кристалл, ещё тёплый после ночного разгона, почти горячий, будто до сих пор хранит в себе отголосок той чудовищной мощности, что прошла через него несколько минут назад, прячет его глубоко во внутренний карман комбинезона. На корпус набрасывает старую мешковину, стараясь придать ему тот же неприметный, безобидный вид неисправного насоса, каким корпус притворялся уже не первый раз за эту историю, — только на этот раз руки движутся не с прежней уверенностью, а с той суетливой, почти паникующей поспешностью, что превращает простую, тысячу раз отработанную операцию в череду досадных промахов.

Руки дрожат — не от холода, ночь тёплая, а от того же неконтролируемого напряжения, что заставило его несколько минут назад схватить Марцена за грудки. Он трижды роняет отвёртку, прежде чем удаётся закрутить последний винт панели, трижды чертыхается вслух, прежде чем наконец справляется с задачей, которую в обычный вечер выполнил бы за считаные секунды, не задумываясь. Пот выступает на лбу, хотя ночь по-прежнему прохладна, — тело реагирует на угрозу собственным, независимым от разума способом, тратя энергию на панику вместо того, чтобы беречь её для реальных действий.

Пако мечется по мастерской, то садясь на верстак, то снова взлетая, будто и сам не может решить, где безопаснее находиться в эту ночь, — механическая паника, лишённая слов, но безошибочно узнаваемая по одной лишь суетливости движений. В какой-то момент он садится Гарту на плечо и замирает там, вцепившись коготками в ткань комбинезона с той цепкостью, с какой цепляются за единственную опору посреди бури, и Гарт не сгоняет его прочь, хотя лишний вес на плече только мешает работать быстро, — почему-то присутствие голема сейчас ощущается не помехой, а единственным островком привычности среди резко перевернувшейся ночи.

***

Во дворе уже слышны голоса — Тарх ходит от двери к двери, будит соседей коротким, властным стуком и квартал начинает просыпаться волнами, свет зажигается в окне за окном, испуганные лица показываются в дверных проёмах, спрашивая друг у друга, что случилось, ещё не до конца понимая масштаб надвигающегося. Зульса выходит на порог в накинутом поверх ночной рубашки пальто — том самом, в котором приходила когда-то за свечой для Уголька, — и Гарт на мгновение ловит в этом совпадении что-то похожее на дурное предзнаменование, хотя разум тут же одёргивает себя за подобную суеверность в момент, требующий трезвости, а не примет.

Мать Мальты выносит дочь на руках, ещё сонную, прижимающую к себе жестяного зайца, будто во сне почувствовавшую тревогу раньше, чем успела её осознать наяву. Нейла выходит последней, кутаясь в ту же вязаную кофту, что и в самое первое утро, — привычка тревожиться молча, не привлекая к себе лишнего внимания, въевшаяся в неё крепче любой другой.

Гарт выходит на порог мастерской, окидывает взглядом просыпающийся квартал, пытаясь прикинуть, сколько времени осталось, сколько всего ещё нужно успеть — предупредить, спрятать, объяснить, — и в этот момент замечает вдалеке, там, где дорога из квартала выходит на основную улицу, первые отблески фар, приближающихся куда быстрее, чем он рассчитывал, куда быстрее, чем позволяет хоть какая-то надежда успеть подготовиться как следует.

Не одна машина. Три.

Свет фар режет предрассветную темноту ровными, неумолимыми полосами, и Гарт понимает с той леденящей ясностью, что приходит только в момент, когда время для подготовки уже истекло: то немногое, что он успел сделать, — это всё, чем придётся встречать то, что едет сейчас к их порогу.

Глава 12. Прибытие бригады

Три машины останавливаются не у мастерской Гарта, а на въезде в квартал целиком, перекрывая единственную дорогу наружу тем деловитым, отработанным маневром, что говорит о многолетней практике куда красноречивее любых слов. Из машин выходит бригада — пятеро человек в форменных плащах из лей-металла, тяжелее и глуше тех, что Гарт видел на Астране прежде, скроенных не для патруля, а для работы, требующей обеих свободных рук. У двоих на поясе — подавители магии, приземистые цилиндры с раструбом, способные глушить любое активное заклинание в радиусе нескольких метров одним нажатием. Третий тащит на тележке стационарный детектор, громоздкий, куда серьёзнее ручных планшетов, антенна на нём не вращается, а стоит неподвижно, будто уже нашла то, что искала, и теперь просто ждёт подтверждения.

Гарт наблюдает за их слаженными, отрепетированными движениями с тем оцепенелым вниманием, с каким наблюдают за неотвратимым, — двое расходятся по флангам, перекрывая возможные пути к бегству ещё до того, как кто-либо успел бы о бегстве подумать; третий устанавливает детектор ровно посередине, будто по разметке, невидимой для всех, кроме него самого; двое оставшихся синхронно осматривают периметр, проверяя каждый контейнер на предмет скрытых выходов, каких в этом квартале отродясь не водилось, но проверка от этого не становится менее методичной.

Квартал застывает тем особым, коллективным оцепенением, каким застывают места, разбуженные среди ночи известием о беде и не успевшие толком к этой беде подготовиться. Соседи стоят в дверных проёмах — кто в наспех наброшенной одежде, кто ещё в ночном, — не решаясь ни выйти окончательно, ни спрятаться обратно, застигнутые тем параличом нерешительности, что нападает на людей, впервые в жизни видящих настоящую бригаду, а не отдельного патрульного с детектором.

***

Гарт стоит на пороге мастерской, стараясь держаться так, будто ничего необычного не происходит, будто это обычное утро квартала, разве что чуть более людное обычного, — но чувствует, как карман жжёт тело сквозь ткань комбинезона так, словно кристалл ощущается каждой клеткой тела, знающего, что именно там прячут.

Один из пятерых, тот, что установил стационарный детектор, разворачивает его антенной к домам, включает — прибор издаёт долгий, нарастающий гул, куда громче и увереннее, чем скромное жужжание ручных планшетов, и антенна начинает медленное, методичное вращение, ощупывая весь квадрат сразу, а не дом за домом, как делала прежде Астрана в одиночку.

— Всем оставаться на местах, — произносит один из бригады, не повышая голоса, но с той интонацией, что не нуждается в повышении, потому что подкреплена не убедительностью аргумента, а самим фактом присутствия подавителей на поясе. — Процедура стандартная. Чем меньше паники, тем быстрее закончим.

***

Тарх выходит на середину двора, единственный из соседей, кто решается на подобный шаг, — не с вызовом, а с той старческой прямотой, что давно перестала бояться формы и погон, повидав достаточно того и другого, чтобы знать: страх перед мундиром — не более чем привычка, а привычки можно ломать, если знаешь, зачем.

— Дети есть в домах, — говорит он твёрдо. — Хотя бы их не пугайте зря. Остальное — как знаете, ваша работа.

Человек с детектором даже не смотрит в его сторону, продолжая свою работу, сверяя показания дом за домом, — не грубость, а куда более пугающее безразличие человека, для которого просьба старика попросту не входит в перечень факторов, влияющих на выполнение процедуры.

— Я вас слышу, гражданин, — произносит он наконец, не отрываясь от прибора. — Учтено. Продолжайте не мешать.

Тарх остаётся стоять посреди двора ещё несколько секунд, будто взвешивая, стоит ли настаивать дальше, потом медленно отступает обратно к своей двери — не из трусости, а из того же трезвого расчёта, что заставлял его полвека назад беречь силы для действительно важных моментов, а не тратить их на бесплодные споры с людьми, выполняющими приказ.

Мальта выглядывает из-за юбки матери, прижимая к себе жестяного зайца так крепко, что костяшки маленьких пальцев белеют от напряжения, и Гарт, глядя на это, чувствует новый укол той же вины, что терзала его всё время после ухода Марцена, — вины не за конкретный поступок, а за саму цепочку решений, приведшую в конечном счёте к тому, что ребёнок сейчас прячется от людей в форме на собственном дворе. Нейла стоит чуть в стороне, неподвижная, с тем застывшим, отсутствующим выражением лица, какое бывает у людей, слишком много раз в жизни видевших нечто подобное, чтобы реагировать иначе, кроме как молчаливым, внутренним оцепенением.

***

Астрана появляется не сразу — выходит из третьей, последней машины, той, что стоит чуть в стороне от двух передних, будто её присутствие здесь не совсем то же самое, что присутствие остальной бригады, будто она наблюдает за операцией, а не непосредственно в ней участвует. Плащ на ней тот же, что и всегда, но сегодня застёгнут наглухо, до самого горла, и в этой мелкой детали Гарту чудится нечто зловещее — будто сегодня она пришла не с обычным служебным визитом, а с чем-то куда более официальным, требующим полного, безукоризненного соответствия форме.