Хлебные крошки

Через пару минут внутри что-то лязгнуло, и ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы показать смуглое лицо Рашида. Он был без куртки, в накинутой на плечи телогрейке, но выглядел бодрым, словно и не спал.

— Дядя Гриша? — удивлённо прошептал парень, — Что-то случилось? Хлеб нужен?

— Хлеб будет позже, — так же тихо ответил пекарь. — Пусти, разговор есть.

Рашид оглянулся внутрь гаража, потом распахнул ворота. Внутри пахло машинным маслом и резиной. Вдоль стен стояли стеллажи с инструментами, в центре — старенькая «шестёрка», под которой был расстелен промасленный картон.

— Слушаю, — парень зевнул, потёр глаза. — Я просто ночью мотор перебирал, спать лёг под утро.

— У тебя бинокль есть? Или подзорная труба какая-нибудь от старшего поколения? — без предисловий спросил Григорий.

Рашид нахмурился, но потом усмехнулся.

— Есть монокуляр, для охоты. Только он не сильно мощный. А что?

— Дом Сазонова знаешь?

— Кто ж его не знает. Проклятое место. Туда пацаны с района ходили на спор, да перестали, говорят, там какая-то хрень творится.

— Вот именно. Мне нужно, чтобы ты последил за ним. Только так, чтобы тебя не видели. Есть укромное место?

Рашид смотрел на Григория с нарастающим любопытством. Он чувствовал, что дядя Гриша не шутит.

— С крыши автомойки видно всю улицу. Там есть технический выход, я ключ от него держу.

— Хорошо. Сегодня к девяти вечера будешь на крыше. И смотри в оба. Записывай время, когда подъезжают машины, сколько человек выходит, куда идут. Только в темноте. Днём туда не лезь.

— Дядя Гриша, а вы чего задумали? — Рашид прищурился.

— Помоги мне, и я тебе всё объясню. Потом. А пока просто делай, что говорю. И никому ни слова.

— Как на автомойке? — Рашид хмыкнул. — Могила.

Григорий вышел из гаража тем же путём. Он шёл через пустырь, оглядываясь по сторонам. Город просыпался медленно, но верно. Где-то залаяла собака, загремели мусорные баки. Пекарь вернулся в пекарню как раз в тот момент, когда Люба открывала входную дверь.

— Григорий Савельевич! — она всплеснула руками, увидев его со стороны чёрного входа. — Я уж думала, вы не выходили.

— Ходил до сарая за дровами для запаха, — соврал он. — Хочу сегодня дровяной жар сымитировать.

Люба недоверчиво покачала головой, но промолчала. Она знала, что у хозяина есть свои странности.

Работа в пекарне шла своим чередом. К десяти утра зал наполнился покупателями. Пахло сдобой, корицей, горячим маслом. Григорий сам стоял за прилавком, потому что Люба отпросилась на рынок за овощами. Он обслуживал людей, улыбался, кивал. Всё как всегда. Только взгляд его постоянно скользил мимо покупателей в окно, на ненавистный особняк.

Около одиннадцати в пекарню зашёл Павел Моисеевич. Он был в длинном, не по погоде, пальто с меховым воротником и в шляпе с обвисшими полями. В руках он нёс свёрток, обёрнутый в газету.

— Григорий, душа моя! — проскрипел антиквар, ставя свёрток на край прилавка. — Принёс вам подарок. От сердца.

Григорий развернул газету. Внутри была старинная жестяная банка из-под печенья с нарисованным на боку пастухом и коровой.

— Для чая? — улыбнулся он.

— Для совести, — Павел Моисеевич хитро подмигнул. — Вы вчера не досчитались в кассе мелочи, а это я утром у себя нашёл лишние пять рублей. Понял, что у вас разменялся и не забрал сдачу. Вот, принёс.

— Целая банка из-за пяти рублей? — Григорий взял банку, повертел в руках. — Дороговато выходит.

— Банка всё равно пылилась, а у вас к чаю пригодится. И не спорьте. Лучше налейте мне вашего кофе, да покрепче.

Григорий кивнул, налил антиквару кофе в толстую керамическую чашку. Они отошли к столику у окна. Павел Моисеевич устроился на деревянном стуле, поставив чашку на исцарапанную столешницу, и прищурился, глядя на дом Сазонова.

— Всё смотрите на него? — спросил он, не поворачивая головы.

— Есть причина, — ответил Григорий, садясь напротив. — Вы же ночью плохо спите?

— Как вы догадались?

— Знаю, что вы до двух часов в своём кабинете сидите и книги читаете. У вас окно во двор выходит.

— И что же вы хотите от моего окна?

Григорий помедлил, оглянулся на редких покупателей, затем наклонился ниже.

— Павел Моисеевич, я не спрашиваю, чем вы занимаетесь по ночам. Но если вы видели что-то необычное со стороны Сазоновского дома, скажите мне. Это важно.

Антиквар поправил шляпу, его пальцы, украшенные перстнями с тёмными камнями, подрагивали.

— Необычное — это какое? Грузчики, которые перевозят что-то тяжёлое и при этом не включают свет? Или машины, которые приезжают с выключенными фарами? Или люди, которые выносят завёрнутые в тряпки предметы, похожие на инструменты для взлома? — он перевёл дыхание. — Я всё вижу, дорогой мой. Потому я и не сплю.

Григорий сжал зубы.

— Почему раньше молчали?

— А кому говорить? Участковому Дронову? Он у этих людей, может быть, на довольствии. Или соседям, которые боятся собственной тени? Я старый человек, Григорий. Я пережил блокаду Ленинграда. Я знаю, когда лучше не вмешиваться. Но и вы не простой пекарь, я это понял ещё тогда, когда вы сломали руку тому грабителю.

Пекарь посмотрел на свои руки.

— Это было давно.

— Два года назад. Я помню, как он кричал. Вы тогда сказали, что он упал с лестницы. Но я видел в окно, как вы его приложили. И как потом спокойно подняли и вынесли к дороге, чтобы «скорая» забрала. Поэтому я знаю, что вы не простой.

Григорий усмехнулся.

— Хорошо. Тогда помогите. Мне нужны ваши глаза.

— Что вы хотите узнать?

— Всё, что происходит между полуночью и пятью утра. Марки машин, количество людей, направление движения. Особенно меня интересует, когда они остаются без охраны снаружи.

— Вы собираетесь влезть туда? — Павел Моисеевич смотрел на него с ужасом и восхищением одновременно.

— Я собираюсь понять, кто туда влезает, и почему оттуда не выходят те, кого туда заносят.

Антиквар побледнел и отвёл взгляд.

— Вы уверены, что это то самое?

— Уверен, — твёрдо ответил Григорий. — Это торговцы людьми. Или, по крайней мере, их перевалочная точка.

Павел Моисеевич несколько секунд молчал, поглаживая край шляпы.

— Хорошо. Я буду вести записи. Но умоляю, не впутывайте меня в активные действия. Я слишком стар для подвигов.

— Мне нужно только наблюдение.

— Тогда договорились. И вот что, Григорий. У дома есть подземный ход. Я знаю, потому что мой отец был знаком с последним управляющим Сазоновых ещё до войны. Ход ведёт из каретного сарая в подвал особняка. Он, конечно, завален, но, если что, имейте в виду.

Григорий кивнул, чувствуя, как внутри разгорается азарт. Это была первая ценная информация.

После ухода Павла Моисеевича он поднялся наверх и снова прильнул к окну с биноклем. Теперь он осматривал не только дом, но и прилегающую территорию. Ему нужна была карта местности в голове, каждый квадратный метр. Он знал, что перед активной фазой нужно несколько дней наблюдения. Но времени могло не быть. Если это действительно перевалочный пункт, то они могут свернуться в любой момент, а вместе с ними исчезнут и те, кто находится внутри. Медлить нельзя.

К обеду пришла эсэмэска от Рашида: «Монокуляр достал. Вечером буду на точке». Григорий убрал телефон в карман и сел за стол. Он решил, что сегодня ночью сам подойдёт к дому на расстояние прямой видимости. Только не со стороны улицы, а с тыла, через пустырь и гаражи. Ему нужно было проверить, есть ли у них собаки, камеры, датчики. Обычно такие места охраняются серьёзно. Но у этих парней, судя по вчерашним наблюдениям, охрана была внешне беспечной. Или они были уверены, что район глух и слеп.

В пять часов вечера Григорий собрался на улицу. Он надел тёмную куртку с капюшоном, старые ботинки на мягкой подошве. Взял с собой маленький кухонный нож, заточенный до бритвенной остроты, и фонарик с красным светом. Никаких документов, никаких ключей, кроме как от чёрного хода. Он не собирался вступать в контакт. Только разведка.

Он шёл через пустырь, покрытый жухлой прошлогодней травой. Ноги скользили по глине, размокшей после дождя. Впереди темнела гряда гаражей. Пройдя вдоль них, он обогнул ржавый контейнер и вышел к задней части особняка Сазонова. Здесь было темнее, чем на улице: ветви старых тополей закрывали и без того скудный свет. Григорий остановился, прислушался.

В тишине слышалось лишь мерное гудение города — где-то далеко шумела трасса, лаяли собаки. Потом раздался звук, заставивший его замереть. Это был металлический скрип, похожий на проворачиваемый в замке ключ. Затем шаги. Кто-то ходил по гравию с той стороны забора. Григорий прижался к стене соседнего сарая, стараясь слиться с тенью.

— ...сказал, не раньше трёх, — донеслось до него. Голос был мужской, грубый, с хрипотцой заядлого курильщика. — Если всё будет тихо, погрузим всё разом.

Второй голос ответил неразборчиво, затем послышался хлопок двери. Григорий переждал минуту, затем осторожно двинулся вдоль забора. Там, где доски слегка разошлись, он заметил небольшой просвет. Приникнув к нему, он увидел часть двора, заваленную старыми ящиками и строительным мусором. У стены дома, рядом с обшарпанной дверью, стояли двое. Один был высокий, в камуфляжной куртке, второй — коренастый, в кепке. Они курили, о чём-то переговариваясь вполголоса. Григорий попытался разглядеть, есть ли у них оружие. В руках он не заметил ни автоматов, ни дубинок. Но под куртками могло быть что угодно.

Он понимал, что оставаться здесь дольше опасно. Но ему нужно было увидеть главное — как они заходят в дом. Через какое время после сигнала. Он замер, превратившись в статую. Двое докурили, один бросил окурок под ноги, растёр его ботинком. Потом они направились к боковой двери. Один из них вытащил из кармана ключ, другой в это время осматривал двор. Григорий отметил, что охранник смотрит в сторону ворот, а не в сторону забора, где прятался пекарь. Значит, этот сектор они считают мёртвым.

Через несколько секунд дверь открылась, и оба скрылись в доме. Григорий выдохнул. Сердце билось ровно, но в висках пульсировало напряжение. Он мысленно зафиксировал: снаружи постоянного поста нет, но есть периодические обходы. Дверь металлическая, с крепким замком. Ворота, судя по звуку, автоматические. Камеру он не увидел, но это не значит, что её нет.

Он вернулся тем же путём, проверяя, нет ли за ним хвоста. У гаражей его встретил Рашид.

— Ну что? — парень выглядел взволнованным, но говорил тихо.

— Есть чем поделиться?

— Я видел, как вы шли. И ещё видел, как к дому подъезжал белый фургон. Он постоял минут двадцать у ворот, потом уехал. Задним ходом, чтобы номера не было видно. Умные.

— Ты был на крыше?

— Да. Всё видно. У них свет на первом этаже горел, но тусклый, как свеча. И шторы плотные.

Григорий задумался.

— Завтра повторишь. Только смотри внимательно: кого заносят, в каком состоянии. Если увидишь ребёнка или женщину со связанными руками — сразу звони мне.

Рашид нервно сглотнул.

— Вы думаете, там реально рабство?

— Не знаю, Рашид. Но готовься к худшему.

Они разошлись. Григорий вернулся домой, поднялся наверх и сел у окна. Ночь обещала быть долгой. Он не спал вторую ночь подряд, но усталость не брала. Тело держалось на каком-то внутреннем огне, который разгорелся с момента первого удара теста о стол вчерашним утром.

Он включил чайник, заварил себе крепкий чай с мятой. В голове уже зрел следующий шаг. Ему нужно было оружие. Настоящее, не кухонное. И был один человек, который мог помочь с этим деликатным вопросом. Дмитрий Сергеевич. Хирург. Человек, который когда-то спасал ему жизнь, а потом ушёл в тень. Григорий не видел его уже несколько лет, но знал, что тот держит на дому целый арсенал, зарегистрированный и не очень. Пришло время навестить старого боевого товарища.

Григорий снова посмотрел на часы. Одиннадцать вечера. В окне напротив, за фанерой, ничего не изменилось. Но теперь он знал, что не один. У него появились глаза в темноте. И это было только начало.Григорий не пошёл спать. Сон был бы предательством по отношению к тем, кто томился за облупленными стенами напротив. Вместо этого он спустился в цех, вымыл руки с мылом до локтей, надел чистый передник и встал к рабочему столу. Сегодня ему нужен был не просто хлеб. Ему нужно было алиби. И он собирался построить его своими руками.

Печь ещё хранила тепло вчерашнего огня, но для новой выпечки требовалось поднять температуру. Григорий разжёг горелку, поправил заслонку и начал готовить тесто для багетов. Опара уже подошла, поэтому работа спорилась. Он двигался по цеху ровно, без суеты, как заведённый на тысячу циклов механизм. Лишь изредка его взгляд скользил к витринному окну.

В семь утра на улице появился Мурад с метлой. Григорий вышел на крыльцо, звякнул колокольчиком, подозвал дворника.

— Мурад, подойди.

Тот неторопливо перешёл дорогу, держа метлу наперевес, как винтовку.

— Доброе утро, хозяин.

— Доброе. Ты вчера до скольки работал?

— До двенадцати. Потом сменился Юра.

— Юра — это тот молодой, который с наушниками?

— Да. Он до шести утра был. Говорил, всю ночь тишина. Только фургон туда-сюда проехал два раза.

Григорий прищурился.

— Фургон белый?

— Юра не разглядел. Он в той стороне прятался, у гаражей, когда дождь начинался. Говорит, свет в окнах горел, но тускло. А потом погас.

— Понятно. Ты сегодня до скольки?

— До обеда. Потом снова Юра заступает.

— Слушай меня внимательно. Ты в обед зайди сюда, я тебе пакет с булками оставлю. Но перед этим прогуляйся вдоль дома Сазонова. Только не пялься. Смотри, что изменилось: мусор, следы, провода, может, камера появилась. Всё запоминай.

Мурад кивнул, поправил на голове старую кепку.

— А если что-то серьёзное увижу?

— Тогда приди и скажи: «Григорий Савельевич, а у вас случайно нет чёрного хлеба с тмином?» Я пойму, что дело плохо.

— Хорошо. Только тмин — это примета к беде?

— Нет, просто мне так спокойнее.

Дворник ушёл, а Григорий вернулся в цех. Через час он уже вынимал из печи первые партии. Аромат свежего хлеба плыл по улице, как живой, окутывая прохожих. В восемь пришла Люба. Она была в платке, повязанном на манер старинного кокошника, и с новой помадой на губах. Григорий заметил, что она как-то чересчур бодро поздоровалась, но виду не подал.

— Григорий Савельевич, а правда, что у Сазоновых теперь кто-то живёт? — спросила она, протирая витрину изнутри.

— С чего ты взяла?

— Да бабки в очереди шепчутся. Мол, ночью туда машины ездят. И будто бы из подвала стоны слышны.

Григорий вытер руки, посмотрел на неё строго.

— Люба, ты женщина взрослая, глупости не повторяй. Стоны, машины... Мало ли кто технику ставит? Или кино снимают. Ты же знаешь, дом сдают под склады.

— Знаю, — Люба опустила глаза. — Но так страшно стало. Вчера вечером шла с рынка, а оттуда как будто плач ребёнка донёсся. Я аж замерла.

— Плач, — Григорий повторил тихо. — Может, кошка. Или ветер в трубах. Не придумывай.

Люба поджала губы, но промолчала. Она чувствовала, что хозяин что-то скрывает, но лезть в душу не решалась.

После полудня Григорий поднялся наверх, открыл окно настежь и вдохнул сырой воздух. Город жил своей обычной жизнью: где-то звенел трамвай, хлопала дверь подъезда, перекрикивались дети. Но для него всё это было декорацией. Он смотрел на особняк и видел не архитектуру, а карту будущего боя.

Снизу раздался звонок. Григорий спустился. На пороге стоял Павел Моисеевич с газетой под мышкой и чёрным портфелем.

— Григорий, голубчик, мне нужно с вами переговорить, но не здесь.

— Проходите на кухню, — пекарь распахнул дверь.

Они поднялись в квартиру. Павел Моисеевич снял шляпу, сел на жёсткий стул, положил портфель на колени.

— Я сделал то, что вы просили. Записал всё, что видел из окна прошлой ночью. Вот.

Он извлёк из портфеля сложенный лист бумаги, исписанный убористым почерком.

Григорий развернул его. Записи были аккуратны, как аптечный рецепт.

«23:10 — к дому подъехал легковой автомобиль, тёмный, марку не разобрал. Вышел водитель, открыл ворота. Автомобиль загнали во двор. Свет в окнах второго этажа погас.

00:45 — из боковой двери вынесли два предмета, похожих на дорожные сумки. Погрузили в багажник.

01:30 — во дворе появился третий человек. Пошёл к каретному сараю, светил фонариком.

02:15 — из дома вывели женщину. Она была в длинном плаще, на голове капюшон. Шла с трудом, её поддерживали двое. Усадили в машину, которая к тому времени уже стояла у ворот. Машина уехала с выключенными фарами.

03:05 — свет на первом этаже зажёгся на короткое время. Затем снова тьма.

04:40 — к дому подошёл человек с рюкзаком. Постоял у ворот, ушёл в сторону пустыря».

Григорий дочитал, поднял глаза.

— Вы уверены, что это была женщина?

— Уверен. Она пошатнулась, когда выходила. Её буквально волокли. — Павел Моисеевич перекрестился. — Я не спал до утра, всё думал: кто она? Откуда?

— Теперь это не важно. Важно, что они вывозят людей не только ночью, но и под утро. Значит, график нестабилен. И они нервничают.

— Это плохо?

— Это значит, что они могут уйти в любой момент. И мы должны успеть.

Павел Моисеевич вздохнул, поправил воротник пальто.

— Григорий, я не хочу вам мешать, но подумайте ещё раз. Вы один против целой банды. Что вы сможете?

— Я не один. И я умею ждать.

Антиквар покачал головой, но спорить не стал. Он достал из кармана маленький свёрток, положил на стол.

— Это старинный отмычечный набор. Мой отец был часовщиком, умел открывать любые замки. Я вам дарю. Пригодится.

Григорий развернул свёрток. Внутри лежали несколько крючков, тонких пластин и изогнутых щупов.

— Спасибо. Это бесценный подарок.

— Не благодарите. Лучше вернитесь живым.

Когда Павел Моисеевич ушёл, Григорий внимательно осмотрел набор. Инструменты были в отличном состоянии, хоть и старые. Он спрятал их в карман куртки.

В четыре часа дня он вышел из дома и направился к гаражному кооперативу. У ворот его встретил Рашид. Парень был одет в чистый спортивный костюм, но глаза красные от недосыпа.

— Дядя Гриша, я после ночной смены спал пару часов. Сейчас опять на крышу?

— Нет. Отдыхай. Ночью тебе понадобятся силы. Я пойду сам.

— Один? — Рашид нахмурился. — Вы что, не доверяете?

— Доверяю. Но мне нужно, чтобы сегодня ты сидел дома. Если со мной что-то случится, ты будешь тем, кто поднимет шум. Не раньше. Но и не позже. Понял?

— Понял. А что мне делать, если вы не вернётесь к утру?

— Тогда позвонишь Дмитрию Сергеевичу. Номер я тебе скину. И скажешь ему: «Пекарь не вышел к завтраку». Он поймёт.

Рашид сжал челюсти, но кивнул.

— Будьте осторожны, дядя Гриша.

— Буду.

Григорий вернулся в пекарню, запер дверь изнутри. До ночи оставалось несколько часов. Он поднялся наверх, разложил на кровати всё, что подготовил. Тёмная одежда, которая не сковывает движений. Лёгкие ботинки с рифлёной подошвой. Перчатки без пальцев. Баллончик с перцовым экстрактом. Два пистолета, патроны. Два ножа: один — на поясе, второй — в рукаве. Отмычки. Моток верёвки. Фонарик с красным светофильтром. И главное — мешок муки. Не простой, а специально высушенной, мелкого помола. В замкнутом пространстве подвала такая мука, распылённая в воздухе, может стать страшным оружием.

Он проверил, как открывается баллончик, как вынимается нож из рукава, как пистолет ложится в ладонь. Движения были отточены до автоматизма. Он тренировался не ради бравады, а чтобы в момент опасности тело сработало быстрее, чем страх.

Когда солнце село, Григорий поужинал всухомятку: кусок хлеба, ломтик сыра, пара яблок. Запил крепким чаем. Вкус хлеба был особенным — он чувствовал каждую пору, каждый солод. Может, последний раз.

Он выждал до половины двенадцатого. Улица затихла. Фонари горели тускло, воздух наполнился влагой. Григорий спустился по чёрной лестнице, вышел во двор. Тёмная фигура скользнула между сараями, перебежала пустырь, остановилась у ржавого контейнера. Отсюда до каретного сарая было метров тридцать. Сарай стоял вплотную к забору, его дверь смотрела на пустырь.

Григорий подошёл вплотную. Дверь была заперта на висячий замок, но петли держались на старых гвоздях, которые от сырости подгнили. Он вынул из рукава узкий нож, поддел одну петлю, надавил. Дерево заскрипело, но поддалось. Вторая петля вышла из косяка с глухим хлопком. Дверь открылась.

Внутри сарая пахло прелой соломой и машинным маслом. Григорий включил красный фонарик, осмотрел пол. Следы шин, окурки, обрывки верёвки. У дальней стены — прикрытый брезентом лаз. Он подошёл, откинул брезент. Вниз вели пять ступеней, выложенных из кирпича. Пахнуло холодом и затхлостью.

Григорий прислушался. Тишина. Только капли дождя застучали по крыше сарая. Он проверил нож, сжал рукоятку пистолета. Затем шагнул вниз, в темноту.

Ступени закончились, под ногами оказался земляной пол. Ход был узким, не больше метра в ширину. Григорию пришлось пригнуться. Он шёл медленно, касаясь рукой стены. Пахло сыростью, грибком и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным. Этот запах он не мог спутать ни с чем. Запах страха. Запах пота и разложения.

Через несколько метров ход упёрся в старую деревянную дверь. Она была приоткрыта. Григорий остановился, задержал дыхание. Из-за двери не доносилось ни звука. Он толкнул её носком ботинка. Петли скрипнули. В лицо пахнуло застоявшимся воздухом подвала.

Он вошёл. Красный луч фонаря выхватил из темноты сводчатый потолок, покрытый паутиной, ряды полок вдоль стен, какие-то ящики. У дальней стены стояли две металлические клетки. Пустые. Но на полу перед ними — тёмные пятна, похожие на засохшую кровь. И обрывок женского платка.

Григорий сжал зубы. Теперь сомнений не оставалось. Это место пропитано злом. И он пришёл, чтобы выжечь его.

В следующую секунду где-то наверху хлопнула дверь, и раздались шаги. Григорий погасил фонарь и слился с темнотой.

Глава 3. В логове зверя

Темнота подвала была не просто отсутствием света — она была плотной, вязкой, как холодный кисель, пропитанный запахом сырости и застарелого ужаса. Григорий вжался спиной в шершавую кирпичную кладку, чувствуя, как холод проникает сквозь куртку и рубашку, как пот выступает на лбу, хотя в подвале было отнюдь не жарко. Сердце билось редко, но сильно, отдаваясь в висках. Он заставил себя дышать ртом — медленно, бесшумно, как учили в учебке перед ночным выходом. Воздух со свистом проходил сквозь сжатые зубы, но этот звук тонул в глухой тишине, нарушаемой лишь шагами наверху.

Шаги были тяжёлыми, неровными. Кто-то спускался по лестнице, ведущей с первого этажа в подвал. Доски под ногами незнакомца жалобно прогибались, издавая протяжный скрип, от которого у Григория напрягались мышцы спины. Он медленно, одними пальцами, расстегнул карман на поясе, где лежал баллончик с перцовым экстрактом. Второй рукой он сжимал рукоятку ножа — того самого, с широким лезвием, которым ещё утром нарезал багеты. Сейчас этот инструмент был заточен до звериной остроты.

— Говорю тебе, я слышал скрип, — раздался голос. Молодой, но уже прокуренный, с ленцой. — Прямо из подвала.

— Крысы, — ответил второй, постарше, с хрипотцой. — Ты как баба реагируешь. Крысы тут жирные, с кошку размером. Жрут объедки.

— Какие, к чёрту, объедки? Мы сюда третий день не заносили ничего жрачного. Товар не в счёт.

Григорий затаил дыхание. Слово «товар» ударило по нервам. Значит, он был прав. Это не наркотики, не оружие. Товар — это люди.

— Товар не жрёт, — отозвался старший. — Он лежит и молчит, если правильно обработан.

— Ну да, только после твоих уколов они двое суток как варёные. А тот, что в клетке, всё равно мычит. Может, заткнуть его?

— Не трогай. Пусть мычит. Скоро приедет хозяин, заберёт. Нам главное — дотянуть до послезавтра, а там и след простынет.

Григорий прикрыл глаза, чтобы обострить слух. Голоса приближались. Теперь он слышал, как ступают двое. Один — грузный, шаркающий, второй — лёгкий, пружинящий. Они спускались в подвал медленно, подсвечивая себе фонарями. Белые лучи резали тьму, выхватывая из мрака то ржавую бочку, то груду тряпья, то край клетки.

Пекарь понимал: ещё пара шагов — и свет упадёт на него. Он был прижат к стене за деревянными стеллажами, заваленными пустыми ящиками, но укрытие это было ненадёжным. Луч скользнул по полу, по его левому ботинку, и замер.

Григорий замер вместе с ним. Не дыша, не двигаясь, сливаясь с тенью. Рука с ножом окаменела. Он был готов к броску, но ждал. Ждать было привычно. Хлеб учит терпению.

— Смотри, — прошептал молодой. — У стены что-то шевелится.

— Где?

— Вон, за стеллажом. Как будто тень.

Луч фонарика дрогнул, поднялся выше, упёрся в потолок. Григорий использовал это мгновение. Он медленно, на одних мышцах, сдвинулся в сторону, за большую деревянную бочку, стоящую на поддоне. Бочка была пустой, но тяжёлой. Она прикрыла его почти полностью.