Донская Отрада

— Ты видела? — спросил он.

— Видела.

— Я отпустил их. Всех. Даром. Землю отдал.

— Зачем?

Он помолчал. Потом ответил:

— Потому что ты была права. Я — пустой. Я жил, не думая ни о ком, кроме себя. А ты… ты заставила меня вспомнить, что есть что-то ещё.

— Я ничего не делала.

— Ты просто была. Этого достаточно.

Он подошёл к ней. Взял её руку. Его пальцы были холодными — он стоял на ветру уже больше часа.

— Князь приезжал, — сказала Алена.

Дмитрий напрягся.

— Знаю. Видел его коляску.

— Он предлагал мне уехать.

— И что ты ответила?

Алена посмотрела ему в глаза. В них было всё: страх, надежда, ярость, любовь. Всё смешалось.

— Я осталась, — сказала она.

Он выдохнул. Медленно, как будто держал воздух в груди всё это время. Потом притянул её к себе и обнял. Крепко, так, что у неё хрустнули кости.

— Спасибо, — прошептал он в её волосы.

— Не благодари. Я ещё не решила.

— Всё равно. Спасибо.

Они простояли так несколько минут. Потом он отстранился.

— Идём в дом. Ты замёрзла.

— А вы?

— Я привык.

Они вошли. В столовой было тепло — натопили с утра. Алена села за стол, и Матрёна принесла ей чаю. Дмитрий сел напротив. Он всё ещё был бледен, и на скуле темнел синяк — след от удара, который он нанёс Владимиру.

— Вы ударили его, — сказала Алена, глядя на синяк.

— Он это заслужил.

— Он хотел меня спасти.

— Он хотел тебя забрать. Это разные вещи.

Алена не стала спорить. Она устала. Слишком много всего случилось за эти дни. Она пила чай и смотрела на него — на его руки, на его лицо, на то, как он хмурится, когда думает. И понимала, что осталась не потому, что некуда идти. А потому, что хотела быть здесь. С ним.

— Что теперь будет? — спросила она.

— Не знаю, — ответил он честно. — Я отпустил крестьян. Имение без них — ничто. Я разорён. Совсем. Долги остались, а доходов не будет.

— Зачем вы это сделали?

— Я уже сказал.

— Скажите ещё раз.

Он поднял на неё глаза.

— Потому что я люблю тебя.

Алена замерла. Эти слова — простые, короткие — ударили сильнее, чем всё, что он говорил раньше. Она смотрела на него и не знала, что ответить. Она не привыкла к таким словам. Никто никогда не говорил ей этого. Ни отец — он был слишком занят своей тоской. Ни Зарубин — он хотел только её тело. Ни князь — он говорил о любви, но это была не любовь, а желание спасти.

А Дмитрий сказал это просто. Как факт. Как погоду.

— Вы не можете меня любить, — сказала она. — Я крепостная. Я никто.

— Ты — Алена. Этого достаточно.

— Нет.

— Достаточно, — он поднялся, обошёл стол, сел рядом с ней. Взял её руку. — Послушай. Я не знаю, что будет завтра. Может, меня посадят в долговую тюрьму. Может, убьют на дуэли. Может, я умру от холеры. Но пока я жив — ты будешь со мной. Не как крепостная. Не как вещь. Как женщина, которую я люблю. Это всё, что я могу тебе дать.

Алена смотрела на его руку, держащую её руку. На его пальцы, покрытые мозолями от сабли и поводьев. На тонкую царапину на костяшке — след от сегодняшней драки. И чувствовала, как внутри что-то тает. Что-то, что она так долго держала в кулаке.

— Я не знаю, что такое любовь, — сказала она честно.

— Я тоже. Но, кажется, это она.

Он наклонился и поцеловал её. Медленно. Нежно. Как будто она была чем-то хрупким. Алена закрыла глаза и ответила. Её рука поднялась и легла ему на затылок. Она чувствовала его дыхание, его тепло, его запах. И понимала, что пропала. Окончательно. Безнадёжно.

Ночью они снова были вместе. На этот раз медленнее, тише. Он целовал её долго, как будто запоминал каждую родинку, каждый изгиб. Она отвечала — сначала робко, потом всё смелее. И когда всё закончилось, она лежала в его объятиях и слушала, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно. Как у человека, который наконец нашёл то, что искал.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — сказал он.

— Я не уйду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он поцеловал её в лоб. Алена закрыла глаза и провалилась в сон. Впервые за долгое время — без кошмаров.

Утром её разбудил стук копыт. Она открыла глаза. Дмитрия рядом не было. Она подошла к окну и замерла.

Во дворе стояли три всадника в военной форме. Один из них — в офицерском мундире с аксельбантами — держал в руке бумагу. Дмитрий стоял перед ним, и его лицо было белым, как мел.

Алена быстро накинула платье и выбежала на крыльцо. Офицер говорил громко, чётко:

— Граф Дмитрий Воронцов! По указу Его Императорского Величества вы арестованы за убийство управляющего Ивана Прокофьева. Сдайте оружие.

Дмитрий не двинулся. Он смотрел не на офицера. Он смотрел на Алену. И в его глазах была не злость, не страх. Только сожаление.

— Кто донёс? — спросил он.

Офицер усмехнулся.

— Князь Левашов. Вчера вечером. Он лично подал рапорт в губернское правление.

Алена почувствовала, как земля уходит из-под ног. Владимир. Тот, кто говорил о любви. Тот, кто хотел спасти. Он донёс. Из мести. Из ревности. Из злости. И теперь Дмитрий стоял перед солдатами, и его руки заводили за спину.

— Не смейте! — крикнула Алена и бросилась вперёд. Но её перехватил второй солдат.

— Отойдите, барышня. Не мешайте.

— Это ложь! Он не убивал! Я знаю!

Дмитрий посмотрел на неё. Впервые за всё время — мягко, почти нежно.

— Не надо, — сказал он тихо. — Всё равно не поверят.

— Но это ложь!

— Неважно. — Он улыбнулся. Криво, горько. — Уходи. Забирай вещи и уходи. Пока можешь.

— Я не уйду!

— Уйди, Алена. Прошу тебя.

Солдаты повели его к коляске. Он не сопротивлялся. Только обернулся один раз. Посмотрел на неё — долго, как будто прощаясь навсегда. И сел в экипаж.

Коляска тронулась. Алена осталась стоять на крыльце. Ветер трепал её волосы, но она не замечала. Внутри всё онемело. Пустота. Холод. И где-то глубоко — ненависть. К князю. К Императору. Ко всему миру.

Она медленно повернулась и пошла в дом. В комнату Дмитрия. Открыла шкаф. Нашла его старый сюртук. Прижала к лицу. Пахло табаком и им. Она стояла так долго, пока не услышала за спиной шаги.

Обернулась.

На пороге стояла Матрёна. Бледная, с трясущимися губами.

— Барышня, — прошептала она. — Там это… Князь приехал. Опять. Говорит, хочет с вами поговорить.

Глава 7. Цена спасения

Князь Владимир Левашов стоял в гостиной, спиной к окну, и в его облике что-то переменилось. Он больше не улыбался. Не смотрел с тёплым участием. Его лицо было жёстким, как у человека, который принял решение и готов нести за него ответ. Он был в том же дорожном сюртуке, но теперь в его руке была не шляпа, а сложенная вчетверо бумага. Копия рапорта. Алена поняла это сразу, хотя ещё не видела текста.

— Вы, — произнесла она, останавливаясь на пороге.

— Я, — ответил он спокойно.

— Вы донесли на него.

— Да.

Она смотрела на него, и внутри всё кипело. Ненависть, злость, отвращение — всё смешалось в один тугой комок. Но она не закричала. Не бросилась на него с кулаками. Только сжала руки в кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Зачем? — спросила она тихо.

— Затем, что он убийца. Он убил человека. Управляющего. Вы сами видели след на шее.

— Он убил негодяя. Того, кто хотел меня продать.

— Это не имеет значения. Убийство есть убийство. Я не мог позволить, чтобы вы оставались с ним.

Алена шагнула в комнату. Медленно. Как хищница перед прыжком.

— Вы сделали это не ради меня. Вы сделали это ради себя. Потому что не смогли получить то, что хотели.

Владимир побледнел. Его рука сжала бумагу.

— Это неправда.

— Правда. Вы хотели меня. Вы предлагали мне своё имение, своё имя, свою любовь. А я отказалась. И вы не вынесли отказа. Вот и вся ваша любовь.

Он смотрел на неё, и в его глазах что-то дрогнуло. Что-то, что он изо всех сил старался спрятать. Боль. Настоящая. Глубокая.

— Я люблю вас, — произнёс он, и голос его дрогнул. — Я не могу это изменить. Я не могу смотреть, как вы губите себя с этим человеком.

— Я не гублю себя. Я живу. Впервые в жизни.

— Вы живёте в иллюзии. Он не тот, кем кажется. Он беглый петербургский игрок с тёмным прошлым. Он убил человека. Он разорил своё имение. Что вас ждёт с ним? Нищета? Долговая тюрьма? Ссылка?

— Вас это не касается.

— Касается. Потому что я хочу вас спасти. Даже если вы этого не хотите.

Он шагнул к ней. Ближе. Алена не отступила. Но её взгляд был холоден, как лёд на Неве в январе.

— Вы меня не спасаете, — сказала она. — Вы меня убиваете. Вы отняли у меня единственного человека, который видел во мне не крепостную, не вещь, а женщину. Вы отняли у меня его. Вы отправили его в тюрьму. И теперь стоите здесь и говорите о любви?

— Я сделал это ради вас.

— Нет. Ради себя.

Она развернулась и пошла к двери. Он догнал её, схватил за руку.

— Алена, подождите. Я не хотел вам зла. Я хотел, чтобы вы были счастливы.

Она обернулась. Её лицо было спокойным. Слишком спокойным.

— Отпустите меня, князь. Иначе я закричу так, что сбежится вся дворня.

Он отпустил. Медленно. Нехотя.

— Вы пожалеете, — сказал он тихо. — Рано или поздно.

— Возможно. Но не сейчас.

Она вышла из гостиной и поднялась к себе. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Слёзы, которые она сдерживала всё это время, наконец хлынули. Она плакала тихо, беззвучно, прижимая ладонь к губам. Чтобы никто не слышал. Чтобы никто не видел.

Она не знала, сколько так просидела. Час. Два. За окном стемнело. Где-то в доме ходила Матрёна, гремела посудой. Князь, видимо, уехал — его голоса не было слышно. Алена поднялась, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Глаза красные, лицо бледное. Но внутри — не сломленная женщина. Внутри было что-то другое. Твёрдое. Решительное.

Она знала, что делать.

К вечеру она спустилась в людскую. Там сидели дворовые — те, кто остался после того, как Дмитрий отпустил крестьян. Их было немного: Матрёна, старик-кучер Егорыч, кухарка Дарья, ещё пара девок. Они сидели вокруг стола, и на лицах у них был страх.

— Что теперь с нами будет? — спросила Дарья, увидев Алену. — Барин в тюрьме. Имение разорено. Куда нам деваться?

— Никуда, — ответила Алена. Она села на лавку и обвела их взглядом. — Мы останемся здесь. И будем бороться.

— За что? — хмыкнул Егорыч.

— За него. За барина. Его надо вытащить.

— Как? — Матрёна всплеснула руками. — Против князя не пойдёшь. Против правления не пойдёшь. Барин убил человека. Все знают.

— Никто не знает. Все думают, что он упал. Пьяный был. Все видели, что он пил.

— А след на шее?

— Это князь придумал. Он подал рапорт. Но доказательств у него нет. Он видел след так же, как и мы. Но он не может доказать, что это барин.

Матрёна покачала головой.

— Не выйдет, барышня. Против князя не попрёшь.

— А кто говорит, что мы будем переть против него? Мы просто расскажем правду. Управляющий продавал меня. Он хотел вывезти меня тайно. Барин узнал. У них был разговор. Управляющий ушёл. А утром его нашли мёртвым. Может, он сам упал. Может, кто-то другой. Но не барин. Потому что барин в это время был со мной.

Она сказала это прямо. Не опуская глаз. Матрёна ахнула. Дарья прикрыла рот рукой. Егорыч крякнул.

— Вы это… — начала Матрёна. — Вы готовы сказать это при следователе?

— Да.

— А если не поверят?

— Поверят. Потому что это правда. А правду не спрячешь.

Она встала.

— Егорыч, запрягай лошадь. Я еду в Воронеж. В губернское правление.

— Сейчас? — старик вытаращил глаза. — Ночь на дворе!

— Сейчас. Завтра может быть поздно.

Егорыч помедлил, потом кивнул. Он знал её достаточно, чтобы понимать: если Алена что-то решила, её не остановишь.

Через час она уже сидела в повозке. Тёмная дорога, мокрый ветер, редкие звёзды над головой. Она ехала в город, чтобы спасти человека, которого любила. И впервые за всё время она не боялась. Потому что знала: теперь всё зависит от неё.

Когда повозка въехала в Воронеж, первые лучи рассвета только начали золотить верхушки церквей. Алена вышла у губернского правления, поправила платье и шагнула к дверям. Но на ступенях её ждал человек. Незнакомый. В штатском. С холодными глазами. Он поклонился.

— Алена Дмитриевна? — спросил он.

— Да.

— Меня прислал граф Воронцов. Точнее — он не знает, что я здесь. Меня зовут Фёдор Михайлович. Я его поверенный. По старому делу. Из Петербурга.

Он помолчал.

— Есть вещи, которые вы должны узнать о вашем графе. И боюсь, после этого вы не захотите его спасать.

Глава 8. Тень Петербурга

Фёдор Михайлович оказался сухим, невысоким человеком лет пятидесяти, с бесцветными глазами и манерами, отточенными годами службы. Он не улыбался, не кланялся лишний раз, не разводил церемоний. Просто стоял на ступенях губернского правления, держа в руке потемневший от времени портфель, и смотрел на Алену так, будто видел её насквозь.

— Пойдёмте, — сказал он. — Здесь не место для разговоров.

Он повёл её в маленькую кофейню на углу. Внутри пахло жжёным ячменём и сыростью. Было пусто — только сонный половой дремал за стойкой. Фёдор Михайлович сел за дальний стол, жестом указал Алене на скамью напротив. Она села. Не потому, что хотела, а потому, что ноги вдруг стали ватными.

— Кто вы? — спросила она.

— Поверенный графа Воронцова. По делам, которые он унаследовал от отца. Я знаю его с детства. Знал его мать. Знал его брата.

— У него был брат?

— Был. Младший. Николай. Умер шесть лет назад.

Алена молчала. Дмитрий никогда не говорил о брате. Ни разу.

Фёдор Михайлович раскрыл портфель и достал пожелтевший лист. Развернул его на столе. Это было письмо — старый почерк, выцветшие чернила.

— Это последнее письмо, которое граф получил из Петербурга. Перед тем как уехать. Перед тем как сюда приехать. Прочитайте.

Алена взяла лист. Буквы расплывались, но она разобрала:

«Дмитрий, брат мой. Я не могу больше. Я убил человека. На дуэли. Он оскорбил нашу мать, и я не стерпел. Я не хотел, но он умер. Я не могу смотреть матери в глаза. Я не могу жить с этим. Прости меня. Николай».

Алена подняла глаза.

— Это письмо от брата?

— Да. Николай застрелил на дуэли барона Штейна. Тот позволил себе гнусность в адрес их матери. Николай был молод, горяч. Он не выдержал. Дуэль была тайной, но барон умер. Началось расследование. Николая ждала Сибирь. И тогда Дмитрий…

Фёдор Михайлович замолчал. Провёл рукой по лицу.

— Дмитрий взял вину на себя. Он сказал, что это он стрелял. Он подделал письма, подкупил свидетелей, запугал секундантов. Он сделал всё, чтобы его брата оправдали. А сам стал убийцей в глазах всего Петербурга. Его хотели судить, но он бежал. Сюда. В Воронцовку. К матери, которая так и не узнала правды. Она умерла через год. Николай — через два. Он не вынес вины. Застрелился.

Алена сидела неподвижно. Внутри всё сжалось в тугой комок. Она вспомнила Дмитрия — его цинизм, его холод, его скуку. Вспомнила, как он сказал: «Я пустой». Вспомнила его глаза, когда он говорил о матери. И поняла, что за этим «пустой» скрывалось нечто большее. Не пустота. Горе. Вина. Тень, которая тянулась за ним из Петербурга.

— Зачем вы мне это рассказываете? — спросила она.

— Потому что вы собираетесь его спасать. Идти в губернское правление, говорить, что он невиновен. Но вы должны знать: если вы расскажете правду о нём, вы расскажете и о его брате. О дуэли. О бароне. Это старая история, но она может всплыть. И тогда Дмитрию будет хуже. Не тюрьма — каторга.

— Что же мне делать?

— Я могу помочь. У меня есть связи. Я знаю людей, которые могут замять дело об убийстве управляющего. Но для этого нужно время. И деньги.

— Сколько?

Он назвал сумму. Алена побледнела. У неё не было таких денег. У неё вообще ничего не было.

— Тогда зачем вы пришли?

Фёдор Михайлович помолчал. Потом сказал:

— Потому что я знал его отца. Хороший был человек. И я знаю, что Дмитрий не убивал управляющего. Он мог. Но не стал бы. Он убил один раз — и это его сломало. Больше он не сможет.

— Тогда кто?

— Князь Левашов. Или его люди. Он подал рапорт, но сам же и подстроил всё. Я проверил. След на шее управляющего — от тонкой верёвки. Такие используют в конюшнях. У Дмитрия таких нет. А у князя — есть. Он держит конюшню, у него свои кузнецы. Я не могу доказать, но я знаю.

Алена смотрела на него. Внутри всё кипело. Князь. Опять князь. Человек, который говорил о любви. Который хотел её спасти. Который донёс на Дмитрия. И который сам же убил управляющего — чтобы подставить.

— Что мне делать? — повторила она.

— Идите в правление. Скажите, что вы были с Дмитрием в ту ночь. Что он не выходил из вашей комнаты. Что управляющий пришёл к вам, угрожал, вы его выгнали. И что утром его нашли мёртвым. Это ваша правда. Её достаточно, чтобы посадить Дмитрия под домашний арест вместо тюрьмы. А потом я буду работать. Мне нужно две недели.

— Две недели?

— Да. Я соберу доказательства против князя. У меня есть люди. Но вы должны молчать. Никому ни слова. Даже Дмитрию.

— Почему?

— Потому что если он узнает, что князь подставил его из-за вас, он убьёт его. И тогда уже никто не спасёт.

Алена закрыла глаза. Всё внутри кричало. Она хотела броситься в правление, закричать, рассказать всё. Но она понимала: Фёдор Михайлович прав. Дмитрий не простит. Он убьёт князя. И тогда всё будет кончено.

— Хорошо, — сказала она. — Я сделаю, как вы говорите.

Фёдор Михайлович кивнул. Поднялся. Взял портфель.

— Я буду на связи. Не ищите меня. Я сам найду вас.

Он ушёл. Алена осталась сидеть в кофейне, глядя на остывший чай. Внутри было пусто. И в то же время — полно. Она знала, что делать. Знала, что теперь всё зависит от неё.

Она встала и вышла на улицу. Воронеж просыпался. Где-то звонили колокола. Пахло хлебом и дымом. Алена пошла к правлению. У дверей её встретил тот же холодноглазый офицер. Она сказала, что хочет дать показания. Её провели в комнату с низкими потолками и запахом чернил. За столом сидел следователь — немолодой, усталый.

— Слушаю, — сказал он.

Алена села. Выпрямила спину. И заговорила.

Она рассказала всё: как управляющий пришёл к ней ночью, как угрожал, как предлагал вольную за услугу, как она отказала. Рассказала, что Дмитрий узнал об этом и выгнал управляющего. Рассказала, что ночью Дмитрий был с ней. Что он не выходил. Что управляющий, скорее всего, напился и упал. Что след на шее — от воротника, который затянулся, когда он падал.

Следователь слушал. Записывал. Иногда поднимал глаза — смотрел на неё с недоверием. Но она говорила спокойно, уверенно. Как человек, который говорит правду.

Когда она закончила, он отложил перо.

— Вы понимаете, что это меняет дело? — спросил он.

— Понимаю.

— И вы готовы повторить это под присягой?

— Готова.

Он помолчал. Потом кивнул.

— Хорошо. Я рассмотрю. Можете идти.

Она вышла. На улице светило солнце. Она вдохнула полной грудью. Впервые за долгое время — легко.

Домой она вернулась к вечеру. Матрёна встретила её на крыльце.

— Барышня, — прошептала она. — Там это… Князь приехал. Опять. В гостиной сидит. Ждёт вас.

Алена остановилась. Посмотрела на окна гостиной. Там горел свет. И в этом свете — тёмный силуэт.

— Хорошо, — сказала она. — Я поговорю с ним.

Она поднялась на крыльцо. Толкнула дверь. И вошла.

Князь стоял у камина. Но когда он обернулся, Алена увидела, что это не Владимир. Это был его кузен — тот самый, которого она видела один раз на балу в Воронеже. Он улыбнулся. Холодно. Жёстко.

— Алена Дмитриевна, — произнёс он. — Мой кузен просил передать вам письмо. И ещё кое-что. Он уехал. Навсегда. И просил передать, что вы больше никогда его не увидите. Но это не всё. Он сказал, что если вы попытаетесь спасти графа Воронцова, то пожалеете. Потому что тогда он расскажет всем правду о вас. О том, кто вы на самом деле. О том, что ваша мать была не просто дворовой. Она была любовницей его отца. И вы — его сестра. Сводная.

Глава 9. Кровь

Алена стояла в дверях гостиной и смотрела на человека, который только что перевернул её мир.

Кузен князя — она вспомнила его имя: Борис Левашов — был похож на Владимира, но грубее. Те же светлые волосы, тот же разрез глаз, но лицо жёстче, губы тоньше, взгляд холоднее. Он был в дорожном сюртуке мышиного цвета, с дорожной сумкой через плечо, и держал в руке запечатанный конверт.

— Вы лжёте, — сказала Алена.

— Зачем мне лгать? — он пожал плечами. — Я всего лишь передаю то, что просил мой кузен. Он уехал. В Петербург. Или за границу — я не спрашивал. Но перед отъездом он сказал мне: «Передай ей письмо. И скажи, что если она попытается спасти Воронцова — я расскажу всем, кто она на самом деле».

— И кто же я, по-вашему?

Борис усмехнулся. Криво, невесело.

— Вы — дочь Софьи. Дворовой девки из имения моего дяди, князя Левашова. И дочь его самого. Незаконнорожденная. Сводная сестра Владимира. И моя, к слову, тоже. Хоть и дальняя.

Алена почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она схватилась за спинку кресла, чтобы не упасть. В голове всё завертелось. Софья. Её мать. Она умерла, когда Алене было шесть. Алена помнила её смутно — тёплые руки, запах молока и трав, колыбельную на ночь. Отец — тот, кого она считала отцом, обедневший дворянин, — никогда не говорил о Софье дурно. Только раз, пьяный, сказал: «Она была ангелом. И я не достоин был даже её тени».

— Это неправда, — прошептала она.

— Правда, — Борис положил конверт на стол. — Письмо от Владимира. Он всё объяснит. Я не читал. Мне это неинтересно.

Он пошёл к двери. У порога обернулся.

— И ещё. Мой кузен просил передать: он не желает вам зла. Но если вы поднимете шум, он будет защищаться. А у него, в отличие от вас, есть имя, связи и деньги. Подумайте, стоит ли граф Воронцов таких жертв.

Он вышел. Дверь закрылась тихо. Алена осталась одна. Она смотрела на конверт — белый, с сургучной печатью — и не могла заставить себя его открыть. Ноги подкосились, и она села в кресло. Руки дрожали.

Она сидела так долго. За окном стемнело, потом совсем стемнело. Матрёна заглянула в гостиную, спросила, подавать ли ужин. Алена покачала головой. Матрёна ушла.

Наконец Алена взяла конверт. Сломала печать. Развернула лист.

Почерк Владимира был ровным, красивым, как у человека, который привык писать письма.

«Алена,

Прости меня. Я не хотел, чтобы ты узнала так. Я сам узнал об этом недавно — от старой няньки, которая служила ещё при моём отце. Она рассказала мне, что твоя мать была не просто дворовой. Она была любовью моего отца. И ты — его дочь. Моя сестра.

Я не знал этого, когда впервые увидел тебя. Я полюбил тебя, как мужчина любит женщину. А потом узнал правду — и был раздавлен. Я не мог сказать тебе. Я боялся, что ты возненавидишь меня. Или, хуже того, возненавидишь себя.

Я донёс на Воронцова не из мести. Я сделал это, потому что хотел убрать его из твоей жизни. Я думал, что если его не будет, ты сможешь начать всё заново. Со мной. Как сестра. Я бы дал тебе имя, дом, защиту. Я бы никогда не прикоснулся к тебе. Я бы просто был рядом.

Но я вижу, что ты выбрала его. И я не могу с этим бороться. Поэтому я уезжаю. Навсегда. И прошу тебя об одном: не пытайся спасти Воронцова. Если ты это сделаешь, я расскажу всем, кто ты. Не из злости — из отчаяния. Потому что я не могу смотреть, как ты губишь себя с человеком, который тебя не достоин.

Прости меня, если сможешь.