Хаджиевы: Грешник. Одержимость социопата

После четырёх позвонил Эльдар. Я увидела фотографию сына на экране и вспомнила, что вчера он ездил к отцу. Сердце отреагировало быстрее разума, и меня это разозлило ещё до того, как я ответила.

— Мам, привет, — голос у Эльдара был бодрый, фоном хлопнула автомобильная дверь. — Ты занята?

— Уже нет. Еду скоро домой. У тебя всё нормально? — спросила я, закрывая ноутбук и потирая уставшие глаза.

— Да. Я тут договор переделал. Папа вчера половину разнёс, пришлось всю ночь сидеть.

Я невольно улыбнулась. Эльдар менялся так быстро, что я не успевала привыкнуть. Ещё недавно его главным занятием были клубы, машины, женщины и вечные возвращения под утро. Сейчас клубы и женщины никуда не исчезли, зато между ними появился бизнес. Сын арендовал помещение, собрал людей, начал договариваться с партнёрами и впервые столкнулся с тем, что одной фамилии Хаджиев для успеха мало. Шамиль денег ему не подсовывал. И правильно делал. Я тоже хотела, чтобы Эльдар научился стоять на ногах сам, а не превратился в очередного богатого мальчика, прожигающего отцовское состояние.

— Прислушивайся к нему в работе, — сказала я, вставая из кресла и надевая пиджак. — В этом твой отец разбирается намного лучше, чем в семейной жизни.

Эльдар тихо рассмеялся.

— Это сейчас был комплимент или оскорбление?

— Сам решай.

Я дошла до окна, посмотрела вниз на парковку и всё-таки не удержалась. Вопрос крутился на языке с первой секунды разговора.

— Он как?

Сын замолчал. Совсем ненадолго, но мне хватило, чтобы захотеть провалиться сквозь пол.

— Кто? — невинно переспросил он.

— Эльдар, не беси мать.

— Аааа, папа, — протянул этот негодяй, откровенно наслаждаясь ситуацией. — Живой. Вчера руки на груше разбил. Злой ходит. Руслан говорит, почти не спит.

Я прикрыла глаза. Сразу увидела сбитые костяшки, старые шрамы на пальцах и его привычку лупить мешок до тех пор, пока кожа не треснет. Потом я сидела рядом, мазала руки антисептиком и слушала, что всё заживёт само. Иногда действительно заживало. Иногда приходилось ругаться и бинтовать.

— Мама? — голос сына вернул меня в кабинет.

— Я здесь. И что ещё?

— А что ещё тебе надо? — Эльдар опять засмеялся. — Адрес его дать?

— Прекрати! Я спросила, потому что вы вчера виделись.

— Ага. Конечно.

— Езжай работать, умник, — огрызнулась я и взяла сумку. — И сегодня домой ночевать вернись. Хватит шляться сутками.

— Я взрослый.

— Для меня ты взрослый придурок, который иногда забывает поесть.

— В папу пошёл.

Я остановилась у двери. Эльдар сам затих после собственной фразы, а потом негромко выдохнул.

— Мам, вы там сами разберитесь, ладно? Я люблю вас обоих, но почтальоном быть не хочу.

Мне стало стыдно. Сын действительно не должен был бегать между нами и сообщать, кто как спал и сколько раз ударил грушу.

— Не будешь, — ответила я уже спокойнее. — Всё, работай. Вечером напиши, что живой.

— Ты тоже, мам.

Мы попрощались, и я ещё несколько секунд смотрела на погасший экран. Шамиль не спит. Руки разбил. Злой. Значит, документы всё-таки его задели. Мерзкое облегчение разлилось по груди, и я тут же себя за него возненавидела. Чего я хотела? Чтобы он страдал? Чтобы приполз? Чтобы двадцать лет нашей жизни оказались для него важнее собственного бешеного самолюбия? Похоже, да. Только признавать это не хотелось даже себе.

Домой я приехала поздно. В холле пахло цветами, и я сначала решила, что отец опять заказал что-нибудь для столовой. Потом увидела огромный букет пионов на столе и остановилась. Розовые, тяжёлые, уже раскрывающиеся. Я любила их лет пять. Шамиль ненавидел. Называл капустой, ругался из-за лепестков на полу.

Домработница вышла из кухни и сразу улыбнулась.

— Вам привезли около часа назад, Валерия Игнатьевна. Я хотела позвонить, но Игнат Алексеевич сказал не отвлекать вас от работы.

Я подошла к букету. Между цветами торчала маленькая карточка. Вытащила её и прочитала знакомый размашистый почерк.

«Третья попытка. Не беси меня, Королевна».

Я засмеялась. Не хотела, но не смогла удержаться. Вот же псих. Даже ухаживать нормально не умеет. Любой мужчина написал бы про любовь, тоску или хотя бы «прости». Этот угрожает собственной жене пионами.

— Первые два ты вернула, — донёсся голос отца из гостиной. Король вышел в холл, оценил цветы и моё лицо. — Эти тоже отправить?

Я ещё раз посмотрела на карточку. Потом на пионы.

— Нет. Эти оставлю, — ответила я и сразу увидела, как папа приподнял брови. — Молчи, пап. Я люблю пионы. Всё.

— Конечно. Исключительно пионы.

— Пап!

— Молчу, — усмехнулся он и ушёл обратно.

Я сама отнесла цветы в комнату. Нашла вазу, налила воду, подрезала стебли ножом и поставила букет у окна. Пальцы пахли зеленью, на стол упало несколько лепестков. Шамиль обязательно бы проворчал. Потом через час сам убрал бы их, потому что терпеть не мог беспорядок. Карточку я собиралась выбросить, даже дошла до корзины. Потом зачем-то сунула её в ящик тумбочки. Не как память. Ничего подобного. Там всё равно валялась куча ненужных бумажек.

Ночью цветы пахли на всю комнату. Я лежала в постели, читала книгу и каждые пять минут возвращалась на одну страницу назад, потому что ничего не понимала. Телефон молчал. Шамиль прислал пионы, но сам не позвонил. Это было на него не похоже. Раньше после такого он уже стоял бы под дверью, требовал открыть, лез по головам отцовских безопасников или придумал ещё какую-нибудь дикость. Теперь ограничился букетом.

Около полуночи я встала попить воды, вернулась, посмотрела на телефон и увидела сообщение от своей помощницы. Курьер забрал у Шамиля пакет утром. Я нахмурилась и открыла вложение. Скан первой страницы. Потом второй. На последней стояла его подпись.

Шамиль согласился на развод.

Я села на кровать и перечитала документ дважды, хотя одного взгляда хватило. Почерк знала лучше своего. Он ничего не перечеркнул, не написал на полях ни одной гадости, не поставил условий. Подписал там, где требовалось, и вернул пакет.

Такого я не ждала.

Я думала, он порвёт бумаги. Приедет. Устроит скандал. Скажет, что я его жена и останусь ею или он меня прикончит. Всё что угодно, только не это спокойное согласие.

Телефон лежал в моей ладони. Я нашла его номер и остановилась. Позвонить хотелось до боли. Спросить, что это значит. Почему так легко? Почему двадцать лет держал меня мёртвой хваткой, а теперь поставил подпись за одну ночь?

Потом вспомнила ворота. Его вопрос.

«Ты хочешь вернуться домой?»

Моё «нет».

Он услышал.

Я сама этого требовала.

Телефон я положила