Это захват, Пышка

Не спросила.

Не потому что не хотела знать. Потому что если спрошу, это будет уже не допрос, не обвинительная речь, не пятнадцать лет справедливого гнева. Это будет что-то другое. А я пока не готова к чему-то другому.

Он поставил передо мной тарелку с кашей. Сел напротив со своей, взял ложку. Каша была подгоревшей снизу. Я это видела.

– Есть будешь? – спросил.

Я смотрела на него, на шрамы на руках, на тарелку. На его лицо, спокойное как всегда – невыносимо спокойное, как будто он не украл меня вчера ночью и не сидит сейчас напротив в избе посреди тайги с подгоревшей кашей.

– Я счастлива без тебя, – повторила я. На этот раз тише.

Он посмотрел на меня. Помолчал секунду.

– Знаю.

Взял ложку и начал есть кашу. Подгоревшую кашу, без выражения, методично, как человек, которому важно поесть, а не то как это выглядит.

Я смотрела на него еще секунду, потом взяла свою ложку. Каша была ужасной как моя жизнь. Я съела все.

Глава 4

Кристина, 19 лет

Кто сказал, что на вокзалах романтично? Нет, там не так, в тот год перрон пах мазутом и горячим металлом.

Июль, жара, двенадцать дня. Я стояла в своем лучшем платье, в белом, с мелкими цветами, которое купила специально и которое Глеб видел всего один раз и сказал только «красивое», но именно так, что я потом перебирала это слово еще несколько дней.

Волосы убрала, как он любил, открытая шея ему нравилась, он всегда первым делом касался ее, когда обнимал сзади. Я помнила такие вещи. Все такие вещи. До последней.

Он стоял с рюкзаком и говорил про год, срочная служба, там ничего трудного, год пройдет быстро. Потом вернусь, все будет хорошо. Он умел говорить коротко и весомо, каждое слово отдельно, без лишнего, и я привыкла доверять этой весомости. Глеб не говорил то, во что не верил.

Он верил, я видела. Это потом оказалось самым трудным, то что он искренне верил в год и в это верила я.

Объявили посадку, Глеб взял рюкзак, посмотрел на меня. Взял лицо в ладони обеими руками, я помнила температуру его рук, всегда чуть горячее чем нужно, поцеловал долго и серьезно, как целуют один раз в жизни. Потом сказал: жди. Я кивнула.

Ушел, вместе с другими новобранцами под шум, слезы, прощания. Я смотрела на перрон пока поезд не двинулся, пока вагоны не поплыли мимо, пока последний не исчез за поворотом.

Стояла еще несколько минут в пустом горячем воздухе, держа в руках маленькую бумажку, он сунул в ладонь перед посадкой, номер полевой почты, написанный его угловатым почерком.

Вокруг шли люди, кто-то встречал, кто-то провожал, обычная жизнь обычного перрона. Я не плакала. При людях не умею, это было моим правилом еще с детства, когда мама говорила что лицо это твое личное дело и незачем выставлять его на всеобщее обозрение. Я выучила это правило так хорошо, что соблюдала его даже когда уже не хотела.

Пошла пешком, автобус ходил через двадцать минут, но двадцать минут на остановке в компании собственных мыслей это было слишком много. Шла через весь город, час с лишним, в белом платье, в туфлях не предназначенных для длинных прогулок.

Дома заперлась в ванной, открыла кран на полную, чтобы шумело. Села на край ванны и наконец позволила себе то, что держала весь перрон и всю дорогу домой.

Плакала долго. Потом умылась, вышла, поела что-то, легла спать. Утром встала и написала письмо по адресу полевой почты. Первое письмо из многих.

Нам было по девятнадцать, и мы познакомились в восемнадцать, на Жанкином дне рождения, где он пришел с кем-то из ее брата компании, молчаливый, с краю, с таким видом что ему здесь неинтересно.

Мне тоже было неинтересно, я пришла потому что Жанка обидится если не прийти. Мы оказались рядом у окна, оба с одинаковым выражением лица людей отбывающих повинность.

Он заговорил первым, спросил про книгу которая торчала у меня из сумки, я таскала тогда книги везде. Оказалось, что он ее читал. Мы проговорили три часа не отходя от окна пока весь остальной праздник гремел без нас.

Потом полгода встречались почти каждый день. Кино, прогулки, его молчание которое не было тягостным, а было просто другим качеством присутствия. Он не заполнял пространство словами, как делают люди которые боятся тишины. Он просто был рядом, и этого было достаточно. Я привыкла к этому «достаточно» быстрее, чем следовало бы.

Первый секс был тоже с ним, мне восемнадцать, все по правилам, совершеннолетняя. Было все странно, не так как в кино. Неловко, смешно, немного больно, я сказала ему об этом честно, потому что всегда говорю честно.

Он слушал серьезно, кивал, поправлял, спрашивал, хорошо ли. Спрашивал несколько раз. Это я тоже запомнила, то что он спрашивал, а не предполагал. После лежали и смотрели в потолок его комнаты, и он держал мою руку просто так, не делая из этого ничего особенного, просто держал.

Я тогда подумала, что так и должно быть. Не знала еще, что так бывает редко.

Год я писала ему письма. Подробные, живые: про учебу, про Жанку, про книги которые читала, про первый снег и весенний экзамен и смешной случай в библиотеке. Писала как будто он рядом и просто не может ответить сразу. Ответы были редко, говорила себе, что это армия, а не санаторий.

А потом Глеб написал, что решил остаться на контракт, хорошее предложение, он решил, что ему это нужно, что всего на год, и год пролетит быстро. Я тогда опять поверила, я не могла не поверить.

На второй год писала реже. А потом Глеб остался на контракте дальше, и на третий год писала всего раз в месяц. Короткие, сдержанные письма. Скорее по инерции, чем по настоящей надежде.

В двадцать два года, в феврале, я написала последнее письмо, ответа от него уже не было больше шести месяцев. Письмо было коротким.

«Глеб, я не знаю где ты и что с тобой. Я надеюсь что живой. Если ты живой и просто не пишешь – мне не нужны объяснения. Мне нужно было только знать что ты живой. Напиши одно слово. Одно слово за три года – это не много».

Ответа не было. Я ждала еще три месяца. Потом перестала.

Не выбросила письма, сложила в коробку и убрала на верхнюю полку. Не потому что собиралась перечитывать, просто не смогла выбросить. Это была единственная слабость, которую я себе разрешила.

Боль была странной. Не острой, не той которая кричит. Она была тихой, хронической, вроде старой травмы которая ноет к непогоде. Привыкаешь не потому что прошло, а потому что научился с этим жить.

Самым трудным было не отсутствие его. Самым трудным было не знать. Живой? Погиб где-то в горах и никто не сообщил? Выбрал службу настолько полно, что прошлое отрезал как лишнее? Просто передумал и не нашел слов объяснить?

Незнание – это отдельный вид пытки. Тихий, методичный, без срока давности.

Мозг не умеет отпустить то, что не имеет финала. История без последней страницы остается открытой, где-то на фоне, всегда. Ты живешь свою жизнь, работаешь, смеешься, влюбляешься в других людей, и все равно где-то в фоне стоит этот открытый файл с вопросом на последней строчке.

Я научилась не заходить в этот файл. Почти научилась.

В двадцать восемь, в обычное октябрьское утро, стоя у зеркала в ванной с зубной щеткой в руке, я посмотрела на себя и сказала вслух, первый и последний раз вслух: все. Хватит.Его нет и не будет, и это приговор, и приговоры не обжалуют бесконечно. Ты взрослый человек, Кристина Родионова. Живи.

Я жила. Были и другие мужчины, не без них. Через два года познакомилась с Андреем. Через три согласилась выйти замуж. А за две неделе дл свадьбы Глеб Воронин положил меня в багажник собственной машины и увез в тайгу.

Я сидела на кухне первым утром в старом доме и смотрела на его руки со шрамами и думала о белом платье с цветами, о перроне, о воде в ванной и о том, что все это произошло с другой девочкой.

Той которая ждала.

Я больше не жду.

Я это повторила себе трижды, четко и по делу.

За окном шумела тайга.

Гла