Ревизор по стандарту

Веско Аврелий

Ревизор по стандарту

Глава 1

Внимание! Данное повествование происходит в не существующей стране около Испании. Все совпадения, ассоциации, а так же лица и события случайны и не несут мысленной нагрузки

Глава 1

«Положено за сверхурочную переработку»

– Вы, ревизоры по качеству. Четыре года вас обучали лучшие профессора НЗКРКа. Вы уже были на голову выше своих сверстников, когда смогли пройти основной государственный экзамен, причём не просто сдать, а получить баллы для поступления. Мы гордимся вами, и в честь этого хотим вручить дипломы. Во имя всей нашей Республики вы есть те, кто двигает основную идею – контроль и оценку качества, – и кто, как никто другой, знает, как ставить безукоризненно объективное мнение даже на самые спорные моменты. Также хотим вручить аттестаты о высшем классовом образовании.

Дальше я уже не слушал. Какое дело молодому ревизору до церемонии, которая проводится каждый год для двадцати восьми – тридцати человек и тысячи камер, что так и пытаются поймать фокус на лице Аполлона. Идиоты из Института надзора за качеством даже не понимают, что половина сюда идёт не за профессией, а за дипломом. Им можно будет стучать по голове заведующего отделом кадров, правда только внутри Республики, – не секретная истина, о которой говорят налево и направо. Что дальше? Обучение по узкой специализации? Ну, не побирание же милостыни на улице. Нет, это мне точно не светит. Мне было всё равно. Мать, наверное, смотрела парад по телевизору. А может, и нет. Какая разница.

Особо как выпускник тут не разгуляешься. Не в том смысле, что нет праздника в честь окончания обучения на самую престижную специальность, а в том, что вся ближайшая активность выпускников будет фиксироваться на камеры по всей Республике. Странное чувство: я вроде бы свободен вседозволенностью, но ограничен тем, что вся эта вседозволенность создаётся искусственно, и каждый мой шаг – это фокусировка объектива на каждой открытой бутылке алкоголя и лишних секундах завязывания шнурков.

К слову об алкоголе: он тут под лёгким запретом, в том смысле, что вроде бы нельзя, а всем вроде бы плевать. Магазинам на это тоже плевать – все берут по талонам спокойно. Ну и это понятно, ведь это обычные граждане, за которыми не следят.

На выпускной готовилась поездка в крепость где-то в Испании. Как раз не так далеко от Республики. Никогда не летал на самолёте. Хотя, чему я удивляюсь, туда ездят уже на протяжении десяти или более лет. Даже название заучил. Замок Сан-Маркос. Твою же… Неужели я настолько хорошо знаю? М-да, сколько свинью золотом ни корми, она отходов просит. Джордж Оруэлл не врал.

Мысли перебил одногруппник:

– Маркус, не спи, ты уже слюни пускаешь.

– Мгм.

Дальше я продолжаю слушать:

– Вы и будете те, кто двигает нас. Спасибо вам, что вы есть. Теперь вы отправляетесь в свободное плавание в возможности выбрать свою узкую направленность. Удачи.

Аплодисменты.

О, ну наконец-то, а то уж я думал, придётся ещё пару таких лирических отступлений сделать. Я, чёртов писатель гламурных романов про неудачливых любовников. Почему это так отвратительно звучит?

И вот все торжественно идут на шествие по городу – это когда новых ревизоров по качеству приветствуют работающие и стажирующиеся ревизоры. А высшие ревизоры смотрят и одобряюще кивают головой выпускникам.

Резиновые шары улетают в небо, а с ними и мысли, что после двадцати жизни нету. Да, это всё были байки. Говорят, жизнь на любителя, но я, похоже, и есть тот самый любитель. Курить хочется, но я не курю, да и не разрешили бы.

В запрещённой книге один мальчик разговаривал с самим собой, потому что больше не с кем было. Он учился в школе для дураков. Я подумал, что НЗКРК – это школа для умных. Разница была только в названии. Тот мальчик хотя бы не врал себе, что он умён.

Тысячи и десятки тысяч глаз смотрят в небо, наблюдая за шарами. Наверное, они и вправду оправдывали систему оценки их судеб только из-за того, что парад сделали величественным.

Шары улетели.

Вот мы проходим сад. Я поднимаю яблоко и кидаю его в одногруппника. Он поворачивается ко мне. В его глазах читается злость, живая злость, но лицо непоколебимо, улыбка обвисла, как при инсульте. И он поворачивается обратно. Обычный человек бы усмехнулся. Но я… уже был польщён минимальными эмоциями человека с моего факультета. А ещё у него были развязаны шнурки. Мы идём в тишине. Даже грязи нет, чтобы хлюпать под ногами, – просто земля. Вот мы выходим на асфальт, и высокие ботинки и мужские туфли начинают стучать по асфальту. Он настолько горячий, что того и гляди мы начнём видеть галлюцинации. Но скоро июльские вечера сменятся прохладой августа, и я буду грустить о вечерах прежней школьной жизни.

Мы вышли в город. Там уже стояли люди. Люди… Живы ли они и их мораль, если они любят ревизоров? Я не понимаю женщин, что так же были обделёнными творчеством и потенциалом, – их права просто ущемили новой политической реформой. Они не могут быть юридическими, если их сейчас так можно назвать… Их кукольные глаза наводят жуть. Каждый из людей знал, кто мы такие, но боялся оскалить зубы в злобе, а не в улыбке.

Мы идём по городу, дороги перекрыты, а люди аплодируют нам в солнечных лучах июльского лета. Я сверкаю от него и тысячи камерных вспышек. Каждый блик отдаётся своей искрой в маленькой голове человека, что потерялся среди камер и бесчисленных годов этого мегаполиса. Но среди всей бесконечной фобии модерна я найду путь в дом… что?

Что?

Одно слово среди белого экрана.

Снова люди, и снова эта белая комната. Я метался между пространством времени и перебегами между бытом и целью. Грань между реальностью сейчас так тонка, что кажется, и брошенное яблоко порвёт её. Пока люди что-то говорили, а именно высшие ревизоры читали речи, один из них вдруг посмотрел на меня. Нахмурив брови, он уважительно кивнул мне. В этот момент реальность стала более реальной. Вдруг всё стало ощущаться холодным ветром в спину, пластиком, стеклянными панелями.

Странные ощущения прервались, и тут же начались новые, когда глаза начали щуриться, а земля уходить из-под ног. Но это неважно, песенка спета, не стоит, думаю, драматизировать это, хотя я, как никак, обычный гражданин, копавший ямы себе на медный гроб. Ко мне бегут, и камеры утихают, но больше глаза не хотят видеть глумящегося блеска.

В конце туннеля видел не рай – глаза уже среди белых аппаратов. Палата одноместная. Больше сказать нечего.

Мама оставила записку: «Поздравляю, сынок, ты герой, выстоял, не утоптал честь нашей семьи, ты наша гордость».

Папа не написал ничего.

По телевизору передавали, что у одного из участников парада были развязаны шнурки – теперь он не ревизор. Слов нету.

Ещё с детства я заметил, что мать не читала мне нотаций, как бы это…

Вдруг ко мне залетел голубь, белый, с красными лапками. Он сел на койку и начал смотреть на меня. А я на него. Да, внимание человека тяжело заполучить в дни всеобщей доступности. Но… всё-таки голубь заставил меня смотреть на него. Я уже хотел потянуться к нему, как ко мне быстрее голубя залетел лечащий врач:

– Фу, кыш отсюда!

– И правда, вон отсюда, пернатая тварь.

Что-то ёкнуло, но я не знаю что.

Наверное, я бы не уснул, если бы не следующая новость на повестке дня по телевизору. Там говорили про меня. Но я оперативно выключил прямоугольную коробку, понимая, что меня ждёт та же судьба, что и того несчастного ревизора.

Только я уткнулся в подушку, как раздался звонок.