Дом на Птичьем острове. Книга третья: Белый ворон

Пару дней все было хорошо, а потом, придя из школы, Егор не увидел радостно виляющего хвоста в прихожей. Стал звать, искать по их небольшой квартире, услышал где-то глухой писк и обнаружил малыша в ящике со своими старыми игрушками, куда тот провалился, повредив себе лапу, и выбраться не смог, так и заснул от боли и усталости.

Операция по восстановлению лапы обошлась в месячный взнос по ипотеке, массу нервов, неделю в зоостационаре, штифты в лапе и тяжелый реабилитационный период. Длилось все это около трех месяцев. Преодолевая очередные трудности, они втроем стали еще сплоченнее, а Лайт почувствовал себя настоящим членом семьи…

Черный пес опять вернулся, и Лиса, следуя за ним по лесу, поняла, что наконец-то вышла на ту самую тропинку, где она потеряла тогда Лайта.

Прошло еще несколько месяцев, щенок вырос и превратился в достойного тонконогого, поджарого и очень активного представителя своей гончей породы – кто бы про это думал, когда его брали! Невысокий, изящный, как породистый скакун в миниатюре. На месте он не сидел, ему нужно было бежать, а если он убегал, то вернуть его было нереально.

– Непослушка ты, Лайт! – отчитывал щенка Егор. Они, как ровесники, гоняли друг за другом по тесной квартире. Запрыгивали на кровать Лисы, возились как дети. На улице Егор научил собаку катать его на скейтборде. Лайт мчался, натягивая поводок, а Егор ехал с ветерком за ним на скейте.

Лиса тогда уже начала встречаться с Николаем. Домой его еще не приглашала, это было их совместное решение – выдержать паузу, окончательно все решить и только потом знакомиться с его родителями и ее сыном. Но про Лайта она рассказывала Николаю забавные истории, обещала вскоре их всех подружить.

На Санькину дачу она стала ездить почти каждые выходные с тех пор, как они с подругой впервые посетили дом и забрали ключи. Сашка сама предложила, видя, как Василисе там понравилось.

– Вась, – она так и не привыкла называть Василису Лисой, на что та совершенно не обижалась, – давай я тебе эти ключи отдам и вы с Егоркой будете тут хозяйничать, – утвердительно заявила Сашка.

– Да что ты! Брось! Даже не думай, это же твоя дача, у тебя у самой вон какое семейство! При чем тут я? – отказалась было Василиса, а сама задумалась. Ей и правда очень понравилось и это место, и дом, и заросший по пояс участок. Было во всем этом что-то пронзительно родное, спокойное и невероятно трогательное в своей унылой заброшенности с оттенком надежды на возрождение. Дом смотрел на них с подругой настороженно, сияя подбитыми глазами двойных рам, с тревогой скрипя половицами и подвывая загулявшим ветром в трубе большой русской печки.

– Значит, так! – вошла в образ командирши Сашка. – Вот тебе ключи, вот фото документов, ну а…

Она по-деловому прошлась по небольшой комнате, в которой располагалась печь, старенький буфет, стол с изрядно потрепанной клеенкой да парочка колченогих табуреток. Открыла дверцы буфета, осмотрела пустые полки, застеленные пожелтевшими газетами с остатками мышиных походов.

– Ладно, что уж тут смотреть. Сама разберешься! – торжественно изрекла Сашка.

– Но… – попыталась возразить Василиса.

– Вась, ой, Лис, – попыталась подлизаться Сашка. – Ну правда, на кой мне эта дача, если я в Питере живу, а продавать не хочу – мало ли что в жизни бывает? Что мне эти деньги? Раз – и не будет ни дачи, ни денег! А так хоть какая-то недвижимость в моем арсенале многодетки, – уговаривала Саша то ли себя, то ли Лису.

– Хорошо. Я согласна! Буду тут тебе уют наводить и присматривать. Часто ездить не обещаю, но, думаю, и Егор обрадуется, да и Мария Антоновна наша тоже.

– Супер! Как я хорошо устроилась! И дача есть, и присмотр за ней тоже, а уж ты тут из ничего уют наведешь! Может, и я со своими приеду как-нибудь погостить на нашу дачу!

Так и получилось, что Саша вернулась к себе в Питер, а Лиса с Егором и Марией Антоновной стали выезжать по выходным на дачу.

Постепенно общими усилиями они привели все в порядок. Василиса отдраила полы, благо опыт у нее был ого-го, перемыла шкафы, покрасила буфет, превратив его в модный арт-объект. Мария Антоновна сшила новенькие покрывала и занавески. Егор с помощью местного жителя, который им передал ключи, поправил кое-где окна. В доме стало пахнуть чистотой, вновь поселился уют, а длинноногий, похожий на молочного жеребенка Лайт, носящийся по двору, вносил в их дачную жизнь нотку бесшабашного детства.

А потом…

Потом Лиса стала встречаться с Колей и приезжала на дачу все реже – выходные они проводили вместе и обычно в городе, то в музей пойдут, то на выставку. С сыном Колю она еще не познакомила, а ездить на дачу без Егора не хотела – ночевать не останешься, а одним днем какой смысл?

Месяц пролетел незаметно. Они были оба отчаянно влюблены друг в друга, скучали, постоянно переписывались и перезванивались, срывались с работы, как малолетки, настрадавшиеся друг без друга за несколько часов. От происходящего у Василисы кружилась голова, порхали мотыльки во всех частях тела, включая голову, сосало под ложечкой, сводило живот и много всего еще, что явно свидетельствовало в пользу обрушившегося на нее чувства.

Коля признался ей в любви, пожалуй, слишком быстро. На втором свидании.

– Василисушка, люблю тебя и знаю: мне больше никто не нужен, я нашел ту, что искал. Уже удалил свою анкету с сайта знакомств. Хочу быть честным с тобой.

Если бы ей вот так, на излете второй встречи, признался какой-нибудь другой мужчина, она точно решила бы, что это аферист, особенно вспоминая историю с товарищем из мэрии, благодаря которому, точнее, благодаря отсутствию которого она познакомилась с Николаем.

Но это сказал Коля. У нее ни разу не возникло сомнения в его словах.

Как так?

Просто она видела его глаза в тот момент, чувствовала тепло рук, в которых он сжимал ее пальцы, слышала, как бьется, глухо ухая, то проваливаясь от волнения, то с надеждой возрождаясь, его сердце, ощущала его дыхание, словно дуновение родного степного ветра с терпким ароматом высушенной солнцем полыни, свежестью морского бриза и сладким привкусом яблочного духа…

Коля сказал и замер в ожидании ответа от нее. А она не могла. Не верила сама себе, прислушивалась еще, боялась ошибиться, слишком высокая планка задана ею для своей любви. А вдруг обнадежит и не сможет потом?

– Ты же хочешь правду от меня услышать? – ответила она тихо, боясь нарушить то невидимое, что уже связало их. Коля молча смотрел ей в глаза, выискивая там ответ. Чуть сильнее сжал ее тонкие пальцы, потянул ближе к себе, хотя они и так стояли, плотно вжавшись друг в друга, еще не успев отдышаться после затяжного поцелуя.

– Тогда не торопи меня. Подожди. Мне нужно время. Чтобы правду и от сердца, – с трудом произнесла она, замерев в ожидании его реакции, боясь обидеть. Коля же, казалось, даже вздохнул с облегчением, поняв ее, словно и сам знал, что именно так верно, и ждал от нее этого ответа.

И уже через неделю, вскочив ночью, она строчила в своем дневнике со скоростью профессионального писаря, не заканчивая строки, путая буквы, боясь упустить мысль, а потом сразу, не дожидаясь утра, отправила ему голосовое сообщение, продекламировав со всей нежностью и чувственностью свежие, снизошедшие на нее строки:

И градус слов —Моя ангина,Теперь я тяжело больна.Ты, словно пламенная льдина,Пронзил и утонул во мне…И лихорадка – мне названье,Я так больна…Я влюблена!До крика, до отчаяния слов и текстов —Жива!И этот мир, объятий полный,Излечит раненую суть.Ты – лекарь, ты – творец, ты – гений,И только ты укажешь путь!

Отправила, подумала и тут же дописала:

Это опять я (смайлик).

Я тут подумала, что между нами что-то такое нереально хорошее происходит. Большинство людей живут и не знают, что такое вообще возможно! А мы только в самом начале! Представляешь, как, наверное, дальше должно быть здорово?!

Василиса быстро шла за собакой по уже знакомым лесным тропинкам и понимала, что черный пес ведет ее верно. Еще немного – и она выйдет в садовое товарищество. Будет мостик через обводную канаву, ряд молодых сосен и крайняя к лесу улица…

Да, вот тут она его и отпустила. Василиса остановилась на тропинке, сумрак окончательно накрыл лес. Засеребрилась вечерней росой трава. Пахло влажным мхом и не успевшей просохнуть прелой листвой.

Коля тогда отключил ее от себя. Через полгода их встреч. Обыденно так. Написал пару фраз в мессенджере: «Спички закончились. Тепла больше не будет». Так просто и так странно… Она сейчас была не в силах это опять вспоминать, тем более что они уже все преодолели и многое прошли после этого.

На тот момент это была уже не первая их ссора. Поэтому она, уже единожды прошедшая с ним через расставание, нашедшая в себе силы выйти из того виража, случившегося через месяц их встреч и продлившегося всего десять невероятно длинных дней, знала, что в этот раз это точно все. Он не вернется. Не простит – совершенно непонятно, чего именно, но тут точно все не так, как было тогда. Она знала Колю и его жизненные принципы. Он не возвращается и не меняет своих решений, словами не разбрасывается, а делами и подавно. А фраза его коронная про спички была тоже ей хорошо известна, – рассказывая о своем втором разводе и как ему далось это решение, он как раз и приводил в пример эту аллегорию с коробком спичек, который в самом начале отношений всегда полный, а каждая ссора и размолвка сжигает одну из спичек, коробок конечен, как и терпение человека. Его фраза «спички закончились. Тепла больше не будет» прозвучала для Лисы так неожиданно – просто убила, пригвоздила и дала понять, что возврата нет. Мириться, писать, звонить бесполезно. Ее для него больше нет.

Так и получилось. Она писала. Он не читал. Звонила. Не брал трубку. Просто стер ластиком из своей жизни. Вымарал, как кляксу в школьной тетради. «И теперь будет замазывать мелом новых отношений», – думала она, чтобы хоть как-то объяснить себе произошедшее, пыталась найти в Коле изъяны, чтобы выжить самой.

Было очень больно и лишь один вопрос мучил ее: «Если такой хороший человек меня бросил, решил не быть со мной, то кому еще я могу быть нужна? Настолько я плохая – как жить-то теперь?» Несколько дней она плакала без слез днем, рыдала по ночам в подушку, перестала есть, печь свои пряники и капкейки, выходить из дома, отвечать на звонки подруг.

Василиса смотрела сквозь сына и не реагировала на вопросы своей помощницы, пока Мария Антоновна не собрала ее в охапку, буквально засунула в машину и отвезла всех троих на дачу.

– Отпуск у тебя. Поняла? Будешь отдыхать. Гулять по лесу, дышать воздухом. Оживать, короче. А там… – она посмотрела на опухшую от слез Василису и добавила утвердительно: – Там все образуется.

– Нет, он не вернется. Я знаю. Его знаю, – выдохнула Василиса, прижалась к Марии Антоновне и дала себя увезти, думая скорее о сыне, чем о себе.

И она дышала. Точнее, задыхалась от слез, пряталась в маленькой спальне от Егора вечерами, когда накатывало. Смотрела то и дело в телефон, проверяя, был Коля в Сети или нет, гадая, чем он занимается… Видела его в своих снах и фантазиях с другими женщинами, ненавидела себя, била по рукам, чтобы не позвонить ему. Стерла всю их переписку, удалила все фото. А главное, она абсолютно не понимала причины и от этого буквально уничтожала себя сомнениями в собственной женской состоятельности, в сотый раз перебирая подробности их последних встреч, пытаясь докопаться до сути своей ошибки в их отношениях.

В тот день она косила траву. Газонокосилка была куплена в подарок дому на годовщину их заселения. Длинный провод все время норовил запутаться в бешено вращавшемся винте, приходилось одной рукой удерживать провод, второй косить, все это дребезжало, плевалось смятой зеленой массой, но оставляло за собой вполне сносный газон.

Погруженная в свои мысли, Лиса медленно двигалась по лужайке и заехала на парковочную площадку, засыпанную мелким гравием с проросшим сквозь него подорожником. Косилка мужественно и послушно поехала по камням, теперь выплевывая в стороны не только траву.

Обкашивая газон вокруг машины, Лиса подумала, что вот еще чуть – и уже нужно перекидывать шнур, развернулась, не переставая двигать агрегат, посмотрела в сторону, и тут раздался звон стекла. Она вздрогнула. Отпустила ручку косилки. Наступила тишина, в которой тихо позвякивало осыпающееся заднее стекло ее автомобиля.

Ноги подкосились, и она осела на землю.

– Блин! Еще и это! – тихо, одними губами, прошептала Лиса, уже представляя, сколько стоит замена стекла, как ехать в город без него, где искать мастера и все остальное, вытекающее из этого. Внутри нее родилась мысль о цепи событий, которая была кем-то запущена. В какой-то момент она ошиблась – и теперь все идет не так.

Разобравшись с осколками стекла, напоив Лису чаем – самый верный способ успокоиться, – Мария Антоновна подхватила ее под руку, взяла Лайта на поводок и буквально потащила в лес.

Да, вот именно по этой тропинке они и шли. Она также споткнулась на той коряге, любовалась высокой сосной, похожей на лиру, невесть как выросшей тут, настолько непохожей на других.

Лайту было уже почти девять месяцев, он стал изящным, поджарым, с упругим мускулистым торсом, горделивой осанкой, ищущими, куда бы убежать глазами и любопытным носом. Пес ну никак не хотел ходить на поводке, жалобно скулил, тянул и рвался на свободу. Егор и Лиса на совместных прогулках уже пробовали его иногда отпускать на этой тропинке, разучивали команды «Ко мне!», «Сидеть!», «Лежать!». За вкусняшки Лайт стал прибегать обратно. Сегодня же Егор наказал не отпускать собаку с поводка, когда они пойдут гулять без него.

Почему она его отпустила? Ну почему?

Иногда мы совершаем такие поступки, о которых нам суждено жалеть всю жизнь, размышляя, что было бы, не соверши мы эту ошибку… Но, к сожалению, время фатально движется только вперед.

Ей стало жалко Лайта. Он так хотел играть, бежать, мчаться, соревнуясь с ветром, гонять еловые шишки… Хотя нет, она продолжает врать сама себе. Ей было жалко себя. Она тогда шла и в очередной раз изливала душу Марии Антоновне, которая слушала историю ее любви в…дцатый раз, не перебивала, внимала, кивала и присоединялась, сопереживая.

А Лиса все говорила и говорила, увлеклась и машинально отпустила Лайта с поводка. Пес в три прыжка скрылся за поворотом, умчавшись вперед. Там до шоссе километра два. Не близко. Он так далеко не убегает.