Часы чужой жизни

Мара Светланова

Часы чужой жизни

От автора

Мы привыкли говорить о времени как о личном богатстве: его можно тратить, экономить, дарить близким. Но что произойдёт, если эта метафора станет медицинской технологией, а доброта — строкой обязательного расхода?

«Часы чужой жизни» — роман не о том, следует ли помогать другому. Он о цене помощи, которую слишком легко скрыть от получателя и навязать тому, кто умеет спасать. В центре истории — врач, привыкшая считать собственную жизнь рабочим материалом, и люди, которым предстоит отделить заботу от права распоряжаться чужим будущим.

Это фантастический мир, а не описание реальной медицины. Его часы, диагнозы и способы переноса времени подчиняются правилам романа. Человеческие вопросы внутри него вполне узнаваемы: где проходит граница профессионального долга, может ли согласие быть добровольным при неравенстве сил и как любить человека, не решая за него.

Лучше всего читать эту книгу как историю выбора без идеальных вариантов. Здесь надежда рождается не из обещания вечности, а из честно названной цены каждого подаренного часа.

Глава 1. Пациент без следующего часа

Когда у девочки остановилась секундная стрелка, до полудня оставалось сорок три минуты.

Мира Таль увидела это ещё прежде, чем каталка вошла в приёмный круг. За матовым стеклом дверей мелькнули жёлтые рукава городской скорой, затем ладонь фельдшера, прижатая к прозрачному футляру на детской груди. В футляре лежали часы величиной с монету. Минутная стрелка дрожала между делениями, а тонкая синяя секундная не двигалась.

— Девять лет, падение с галереи, — сказал фельдшер, едва двери разошлись. — В сознании была до второго тоннеля. Левое лёгкое не отвечает. Запас восстановления при поступлении — один час двенадцать минут. Сейчас прибор показывает…

— Я вижу.

Мира подхватила каталку за правую скобу. Девочку звали Ная Сорн — имя было написано на бумажной ленте, потому что электронные браслеты рядом с повреждёнными часами иногда лгали. На щеке у Наи засохла узкая дорожка крови. Лицо казалось слишком спокойным, словно она решила не мешать взрослым.

— Лада, приёмный протокол. Снимок на ходу. Кем приходится сопровождающий?

У дверей споткнулся мужчина в известковой пыли. Он всё ещё держал в кулаке красный детский шарф.

— Отец, — выдохнул он. — Я её отец. Я могу отдать сколько нужно.

Мира не ответила. Родственники всегда предлагали всю жизнь сразу, пока не понимали, что часы измеряют не годы вообще. Они показывали способность тела возвращаться после ран, лихорадки, бессонных зим и операций. Можно прожить долго с почти пустым циферблатом, но каждая простуда тогда становилась лестницей без перил. Можно иметь десятилетия календарного будущего и ни одного безопасного часа для передачи.

— В малую хроновую, — распорядилась она.

Лада Вир уже срезала одежду на боку пациентки. Её движения были точными, но подбородок едва заметно дрожал. За восемь месяцев ординатуры Лада научилась не отводить глаз от открытой раны. К остановившейся стрелке привыкнуть было труднее.

Снимок развернулся над каталкой полупрозрачным веером. Два сломанных ребра, затемнение слева, разрыв сосуда под ключицей. Не смертный приговор — если бы у тела оставалось время принять помощь.

— Почему стрелка стоит? — спросила Лада.

— Она не стоит. Она тратит меньше секунды за секунду. Шкала не видит дроби.

Мира приложила два пальца к шее Наи. Пульс был частым и пустым. Девочка сделала неглубокий вдох, будто попробовала воздух и передумала.

— Нам нужен внешний источник до восстановления сосуда.

— Отец совместим по первой группе.

— Сначала проверка предела.

Мужчина услышал и рванулся следом.

— Не надо проверять. Берите.

— Господин Сорн, останьтесь за чертой.

— Это мой час.

— Именно поэтому я не позволю вам отдать его вслепую.

Он замер у медной линии на полу. В его взгляде Мира узнала ненависть, которую люди испытывали к врачу за каждую потраченную на осторожность секунду. Она не осуждала его. За дверью лежал ребёнок, а правила звучали как равнодушие.

Лада закрыла створки. Хроновая сузилась до света, металла и резкого запаха обеззараживающего раствора. Над операционным столом висел передаточный венец: два десятка тонких дуг, сходящихся к стеклянному узлу. В нормальном режиме узел получал время из городского резерва. Донорское подключение требовало отдельного контура, двух подписей и семи минут на калибровку.

У Наи не было семи минут.

— Резерв, экстренная подача, сорок минут, — произнесла Мира.

Стеклянный узел вспыхнул молочно-белым. На внутренней поверхности проступили цифры.

`ДОСТУПНО: 00:00.`

Лада решила, что ошиблась команда, и повторила её громче. Ответ не изменился.

— Запроси центральный фонд.

— Уже. Канал открыт, заведующая.

Мира провела браслетом над замком панели. Её должность давала право на прямой аварийный запрос. Подтверждение пришло сразу, почти любезно.

`ЛИМИТ ОТДЕЛЕНИЯ ВРЕМЕННО ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЁН.`

— Куда?

Система не ответила. На часах Наи синяя стрелка дёрнулась и переползла на одно деление назад.

— Давление падает, — сказала Лада.

Мира ощутила знакомую ясность. Страх никуда не исчезал; он просто отступал за невидимую перегородку, когда появлялась работа. Разрез. Зажим. Временный шов. Расправить лёгкое. Всё это они умели. Не хватало только того, что позволило бы детскому телу пережить их умение.

— Подключай дежурный контур.

Лада подняла глаза.

— Но источник не указан.

— Подключай.

— Мира…

Ординаторы называли её по имени только тогда, когда хотели напомнить: приказ отдаёт человек, а не должность.

— Я принимаю процедуру на себя. В журнале поставишь время и мою подпись.

— Сколько?

— Пятнадцать минут на запуск. Дальше посмотрим.

Лада молчала одну лишнюю секунду, после чего достала из нижнего ящика донорскую манжету. Медная сетка сомкнулась на предплечье Миры. Металл был холодным, хотя его только что стерилизовали. Панель запросила согласие.

`ПЕРЕДАЧА НЕОБРАТИМА. ПОДТВЕРДИТЕ ДОБРОВОЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ.`

Мира прижала большой палец к стеклу.

— Подтверждаю.

Слова прозвучали буднично. Так она отвечала уже десятки раз — во время обвалов, зимней лихорадки, пожара в западной школе. Всегда понемногу. Пять минут здесь, двадцать там. После смены ломило суставы, утром проходило. Клиника учитывала расход и обещала компенсировать его из резерва после стабилизации пациента.

Венец загудел.

Боль пришла не в руку. Она возникла глубоко за глазами, как если бы бессонная неделя разом вспомнила о себе. В собственных часах Миры золотая стрелка поползла назад. В Наиных — синяя вздрогнула и пошла вперёд.

— Есть захват, — сказала Лада. — Пульс укрепляется.

— Начинаем.

Мира сделала первый разрез.

Тело ребёнка оказалось хрупкой задачей, в которой нельзя было зачеркнуть ни одной ошибки. Разорванный сосуд прятался за осколком ребра. Каждый вдох сдвигал поле на толщину волоса. Мира попросила снизить вентиляцию, провела зажим под ключицей и почувствовала, как кровь перестала заполнять полость.

— Время пациента? — спросила она.

— Двенадцать минут активного запаса.

— Донорский расход?

Лада посмотрела на боковую шкалу.

— Девятнадцать.

— Почему девятнадцать? Я задала пятнадцать.

— Контур не остановился.

— Отсечь передачу.

Лада коснулась панели. Потом ещё раз.

— Команда отклонена. Система считает вмешательство незавершённым.

— Ручной клапан.

Ординаторка потянулась к красной рукояти, но на мониторе провалилось давление. Ная выгнулась под ремнями, венец ответил резким звоном. Если разорвать контур сейчас, сердце могло не выдержать скачка.

— Оставь, — сказала Мира. — Сначала шов.

— Потери продолжаются.

— Я вижу.

На самом деле она не видела цифр. Поле перед глазами сузилось до иглы и тёмного края сосуда. Вдох. Прокол. Поворот кисти. Нить нельзя натянуть слишком сильно: детская ткань прорежется. Нельзя слишком слабо: под давлением шов раскроется.

Мира слышала голос Лады, называющий минуты. Двадцать три. Двадцать семь. Тридцать одна.

Город за стенами клиники жил по башенному полудню. В эту минуту торговцы на мостах переводили кассы на дневную цену, школы открывали окна перед второй половиной занятий, поезда сверяли ход с белой стрелой Башни Полудня. Лиор верил точному времени. Здесь, в хроновой, точность означала, что у Миры из будущего исчезала ещё одна минута — не символическая, не возвращаемая отдыхом.

Она затянула последний узел.

— Сосуд держит. Расправляем лёгкое.

Лада подала расширитель. Воздух вошёл в левую половину грудной клетки, и серое пятно на мониторе стало светлее. Ная вдохнула глубже. Её часы уже не были пустыми: синяя стрелка дошла до отметки восьми минут и продолжала двигаться.

— Теперь отсечь.

Красная рукоять ушла вниз. Венец погас, манжета на руке Миры разжалась.

Тишина показалась ударом.

— Донорский расход сорок шесть минут, — сказала Лада. — Пациент получил тридцать две.

— Потери на преобразовании выше нормы.

— Почти вдвое.

— Запиши расхождение. Образец узла — в техническую экспертизу.

Мира убрала руки от стола и только тогда заметила, что перчатки тесны в суставах. Обычно после короткой передачи появлялась слабость, иногда — металлический вкус. Сейчас ныли пальцы, будто она провела ими по зимнему камню. Перед глазами плавали светлые точки.

— Ты садишься, — сказала Лада.

— Я закрываю доступ.

— Доступ закрою я.

— Тогда закрывай.

Мира не стала спорить: хорошая заведующая обязана была позволять ординаторке быть правой. Она отошла к умывальнику, сняла перчатки и пустила воду. На тыльной стороне правой ладони проступила тонкая сеть сухих линий. Ничего необычного после передачи.

В отражающей панели над раковиной серебрилась прядь у виска.

Мира наклонилась ближе. Волос был не один. Три, может быть четыре — короткие, жёсткие, совершенно белые. Утром, заплетая волосы, она их не видела.

— Лада.

Ординаторка застыла у панели.

— Покажи мой расход по биологическому эквиваленту.

— Уже показала система: сорок шесть минут.

— Это длительность потока. Мне нужен эквивалент.

— Он вычисляется после стабилизации.

— Вычисли сейчас.

Лада перенесла данные на ручной счётчик. Ввела возраст донора, коэффициент восстановления, плотность потока. Её пальцы замедлились на последней строке.

— Счётчик неисправен.

— Другой.

Второй дал тот же результат.

На табло было написано: `21 ДЕНЬ 04 ЧАСА`.

Мира вытерла руки. Полотенце оставило на коже мелкие белые катышки.

— Передача длилась меньше часа, — прошептала Лада.

— Мы передавали не длительность. Мы передавали способность восстанавливаться. Пересчёт зависит от нагрузки на пациента.

— Но не может быть такого коэффициента.

— Может, раз он есть.

Лада резко повернулась к погасшему венцу.

— Ты постарела на три недели ради получаса для неё.

За створками хроновой кто-то ударил ладонью по стеклу. Отец Наи всё ещё ждал у медной черты. Мира видела его силуэт, красный шарф в руке и лицо, на котором страх пока не решался стать надеждой.

— Ная получила не полчаса, — сказала она. — Она получила возможность пережить операцию.

— Я не об этом.

— А я сейчас только об этом. Заканчивай протокол.

Они перевели девочку в восстановительную капсулу. Синяя стрелка шла ровно, прибавляя по одному делению с каждым циклом аппарата. Ная ещё не была спасена окончательно, но следующий час у неё появился.

Мира вышла к отцу.

— Операция завершена. Сосуд восстановлен, лёгкое расправилось. Ближайшие два часа она проведёт под наблюдением.

Мужчина открыл рот, но не смог произнести ни слова. Потом прижал красный шарф к лицу. Мира подождала. В такие минуты нельзя было торопить благодарность или горе — оба чувства принадлежали не врачу.

— Вы взяли моё время? — наконец спросил он.

— Нет.

— Тогда откуда…

— Клиника провела экстренную подачу.

Это не было ложью. Но правда оказалась сформулирована так, что в ней не осталось ни её руки в медной сетке, ни белых волос у виска. Мира вдруг услышала собственные слова со стороны — официальный ответ, гладкий и бесполезный.

— Кто заплатил? — спросил отец.

Раньше родственники редко задавали этот вопрос. Их учили, что для сложных вмешательств существует городской резерв: часы, пожертвованные здоровыми гражданами, компенсационные фонды опасных производств, невостребованные остатки закрытых договоров. Врачи подключали узел, администрация сводила баланс, пациент возвращался домой. Цена растворялась в слове «городской».

— Я выясню, — сказала Мира.

Мужчина опустил шарф.

— Но вы же заведующая.

— Поэтому и выясню.

В коридоре пробил полдень. Удар Башни Полудня прошёл через стены низкой вибрацией, и все часы отделения одновременно подняли стрелки к верхнему делению. Все, кроме служебного счётчика в руке Лады. На его экране по-прежнему стояли двадцать один день и четыре часа.

Мира вошла в кабинет, не снимая операционной куртки. На столе лежали утренние отчёты: расход перевязочных материалов, очередь на калибровку, три заявления на отпуск. Она открыла журнал городского резерва.

Напротив операции Наи уже появилась строка.

`ИСТОЧНИК: СЛУЖЕБНЫЙ КОНТУР.`

`РАСХОД: 00:46.`

`КОМПЕНСАЦИЯ ДОНОРУ: НЕ ТРЕБУЕТСЯ.`

Мира перечитала последнюю запись. Затем раскрыла подробности доступа. Поле с именем донора было пустым, хотя её браслет подтвердил передачу. Вместо подписи стоял серый знак клиники — автоматическое согласование по трудовому протоколу.

— Ты это видела раньше? — спросила Лада от двери.

Мира не заметила, как та вошла.

— Пустое поле — да. Я считала, что имя скрывают от пациента.

— А «компенсация не требуется»?

— Нет.

Она открыла предыдущую экстренную операцию. Потом ещё одну. Служебный контур. Расход в минутах. Компенсация не требуется. Врачебные имена отсутствовали.

Десять лет Мира учила молодых коллег: если цена не отражена в карте, это не означает, что цены нет. Обычно она говорила о боли, осложнениях и времени семьи. Теперь фраза обрела буквальный смысл.

— За какой срок выгрузить журнал? — спросила Лада.

Вопрос был правильным. Не «будем ли», а «за какой срок».

Мира посмотрела на белые волосы в тёмном отражении окна. Три недели невозможно было вернуть. Но можно было узнать, кто решил, что их не требуется даже записывать.

— За семь лет, — сказала она. — С момента последней реформы резерва.

— Это тысячи операций.

— Значит, начнём с сегодняшней.

Она сохранила строку Наи в отдельном архиве и впервые внесла туда имя донора вручную.

`МИРА ТАЛЬ. ПОТЕРЯ: 21 ДЕНЬ 04 ЧАСА.`

Система предупредила, что поле не предусмотрено формой. Мира подтвердила запись поверх предупреждения.

За стеклом восстановительной капсулы Ная открыла глаза. Её отец поднялся так быстро, что красный шарф упал на пол. Девочка ещё не могла его видеть, но её секундная стрелка двигалась.

А часы на руке Миры отставали от башни ровно на три недели.

Глава 2. Башня точного времени

К вечеру часы отделения начали спорить друг с другом.

Настенные показывали семнадцать двадцать две. Табло над постом — семнадцать двадцать одну. Личный хронометр Миры отставал ещё на семь секунд, хотя утром все приборы сверялись с Башней Полудня автоматически. Для человека семь секунд были ничем. Для передачи времени — расстоянием между допустимой погрешностью и чужой потерей, которую никто не заметит.

Мира положила рядом три прибора и дождалась следующего сигнала сверки. Стрелки вздрогнули, но не сошлись.

— Может, после аварийного контура? — предположила Лада.

Она сидела за вторым столом, окружённая распечатками. Электронный журнал не позволял выгрузить семь лет одним запросом: после каждого месяца требовалось заново подтверждать служебную необходимость. Система словно соглашалась отвечать, но надеялась, что спрашивающий устанет.

— Контур мог сбить один прибор, — сказала Мира. — Не всё отделение.

— Тогда Башня.

— Башня не ошибается.

Так говорили в Лиоре детям. Башня Полудня пережила три наводнения, смену городского совета и календарную реформу. Её белая стрела поднималась над крышами и каждую минуту посылала калибровочный импульс в клиники, станции и школы. Если часы расходились, ошибались часы.

Лада потёрла глаза.

— За последние два месяца — двадцать восемь экстренных подключений. Во всех пустое поле донора. В четырёх расход выше заданного предела.

— Имена операторов?

— По сменам можно восстановить. Но прямой связи система не хранит.

— Хранит. Просто не показывает нам.

Мира развернула отчёт по сегодняшней операции. Строка с её именем, внесённая вручную, оставалась на месте. Рядом стоял серый значок: `НЕСТАНДАРТНОЕ ПОЛЕ`. Через сутки автоматическая очистка могла удалить её как ошибку формы.

— Сделай бумажную копию.

— Уже три.

Лада указала на верхний ящик, запертый механическим ключом. Мира улыбнулась бы, если бы не усталость. В двадцать семь лет ординаторка не доверяла бумаге, пока электронная система не попыталась стереть правду.

В дверь постучали один раз и вошли, не дожидаясь ответа.

— Заведующая Таль?

Посыльный Башни носил серую форму без знаков клиники. На его плече была вышита белая вертикальная черта — эталон, от которого отсчитывались все городские часы.

— Я.

— Обнаружено расхождение в вашей локальной сети. Астроном этики проведёт внеплановую сверку. До её завершения запрещено отключать узлы и изменять журналы передачи.

Лада посмотрела на открытый архив.

— Когда он прибудет?

— Прибыл.

Посыльный отступил в коридор. За его спиной стоял Рен Ардо.

Три года назад Мира видела его в зале семейного суда, где время измеряли не часами, а короткими вопросами секретаря. Согласны ли стороны. Имеются ли имущественные претензии. Требуется ли срок для примирения. Они ответили: да, нет, нет. Рен держал в руках ключ от их квартиры и после подписи положил его на край стола, будто возвращал лабораторный инструмент.

Сейчас он был в тёмном форменном пальто Башни, слишком тяжёлом для тёплого коридора. Волосы стали короче, у рта появились две резкие линии. Всё остальное память сохранила с неприятной точностью: привычку чуть склонять голову, прежде чем войти; серые глаза, которые замечали неисправность раньше человека; узкий шрам на подбородке.

— Мира, — сказал он.

— Астроном Ардо.

Лада уронила лист. Нагнулась за ним и осталась под столом дольше, чем требовалось.

Рен снял перчатки.

— Башня получила семь несовпадающих ответов на один калибровочный импульс. Шесть от приборов отделения, один — от передаточного узла.

— Узел сегодня работал через аварийный контур.

— Поэтому я здесь.

— Обычно внеплановую сверку проводит техник.

— Обычно локальная сеть не теряет одиннадцать секунд между источником и пациентом.

Мира придвинула к себе хронометр. Семь секунд на её приборе. Значит, в других местах недостача была больше.

— Потеря или задержка сигнала?

— Это и предстоит установить. Мне нужен доступ в хроновую, журнал за сутки и список подключённых сотрудников.

— Журнал за семь лет.

Рен впервые отвёл взгляд от её лица к столу. Он увидел распечатки, механический ключ, раскрытую строку со служебным контуром.

— Почему за семь?

— Потому что пустое поле донора не появилось сегодня.

Посыльный всё ещё стоял у двери. Рен обернулся.

— Ожидайте у центрального узла. Я начну здесь.

Когда дверь закрылась, Лада наконец выпрямилась.

— Вы знакомы.

— Это не относится к сверке.

— Он назвал тебя Мирой.

— В городе есть люди, знающие моё имя.

— И ты побледнела.

— Я сегодня постарела на три недели. Мне разрешено выглядеть уставшей.

Рен перевёл взгляд на белую прядь у её виска. Она увидела момент, когда он понял, что это не отражение лампы. Его рука едва заметно сжалась на ремне измерительного футляра.

— Какой был эквивалент? — спросил он.

— Вопросы задаёт заведующая, — сказала Лада.

Мира не ожидала от неё этой резкости. Рен, судя по поднятой брови, тоже.

— Двадцать один день и четыре часа, — ответила Мира. — Поток длился сорок шесть минут. Пациент получила тридцать две. Заданный предел — пятнадцать.

— Контур превысил предел втрое?

— Он отказался отключаться до завершения вмешательства.

— И ты осталась подключена.

— Пациентке было девять.

— Возраст не меняет требования к контуру.

— Зато меняет диаметр сосуда, который я держала в тот момент.

Молчание стало слишком знакомым. Именно так начинались их прежние споры: Рен называл правило, Мира — конкретного человека, и оба слышали в ответе другого только отказ понять очевидное.

Лада придвинула к нему служебный счётчик.

— Посмотрите сами.

Рен открыл футляр. Внутри лежал астрономический компаратор — чёрный диск с белой нитью вместо стрелки. Прибор не измерял запас восстановления. Он сравнивал два потока и находил то, что исчезло между ними.

— Мне понадобится исходная запись Башни, — сказал он.

— Берите.

— Ваше разрешение недостаточно. Запись принадлежит городской сети.

— Тогда зачем вы сказали, что понадобится?

— Чтобы предупредить: часть проверки будет закрыта до решения комиссии.

Мира откинулась на спинку стула. Суставы отозвались тупой болью.

— Пациент получила меньше времени, чем потерял донор. Донор не указан. Система превысила согласованный предел. А результат проверки вы предлагаете закрыть от заведующей отделением?

— Я предлагаю соблюдать процедуру, которая не позволит клинике заменить данные прежде, чем они станут доказательством.

Это остановило её.

Рен всегда умел произносить главное слишком поздно — после длинной лестницы оговорок, на которой собеседник успевал разозлиться. Мира кивнула на дверь.

— Хроновая свободна. Лада идёт с нами.

— Сверка требует независимости.

— Лада присутствовала при операции и представляет отделение.

— Хорошо.

Он согласился сразу. Раньше спорил бы, чтобы доказать чистоту метода. Или ей хотелось думать, что за три года он изменился настолько удобно?

В хроновой уже работал посыльный. Он закрепил на венце белые метки и вывел на стену последовательность сегодняшней передачи. Поток выглядел как две линии: золотая от донора, синяя к пациенту. Между ними тянулась серая полоса преобразования.

Рен установил компаратор в центр узла.

— Повторная передача не проводится, — сказал он. — Только считывание остаточного следа.

— Мы знаем правила, — ответила Мира.

— Я обязан произнести их вслух.

— Даже перед бывшей женой?

Лада тихо кашлянула. Посыльный внезапно заинтересовался креплением метки.

Рен не изменился в лице.

— Особенно перед человеком, который может решить, что знает мои намерения заранее.

Мира пожалела о словах. Не потому, что они были личными, а потому, что вернули ему право на точный ответ.

Компаратор ожил. Белая нить разделилась на две и начала повторять изгибы линий. У первых пятнадцати минут потока серый промежуток оставался узким. Затем золотая линия Миры ушла вниз круче, а синяя линия Наи сохранила прежний наклон.

— Здесь, — сказала Лада. — После заданного предела.

Рен увеличил фрагмент.

— Контур переключил коэффициент.

— Сам?

— Команда пришла снаружи узла.

— Из центрального фонда?

— Адрес зашифрован служебным ключом клиники.

Мира вспомнила любезное сообщение: лимит временно перераспределён.

— Кто имеет ключ?

— Директор, финансовый куратор, главный хронолог. Возможно, автоматический управляющий модуль.

— Удобное «возможно».

— Я не называю виновного до проверки.

— А потерю назвать можешь?

Рен наложил на остаточный след импульс Башни. Белая нить задрожала. Цифры появились не сразу: компаратор трижды пересчитал результат.

`ИСТОЧНИК: 21 ДЕНЬ 04 ЧАСА.`

`ПОЛУЧАТЕЛЬ: 32 МИНУТЫ 11 СЕКУНД.`

`ПРЕОБРАЗОВАНИЕ: 17 ДНЕЙ 09 ЧАСОВ.`

Лада выругалась шёпотом.

— Семнадцать дней не могли уйти на преобразование, — сказала Мира. — Даже старые венцы теряют не больше четверти.

— Они не ушли на преобразование.

Рен убрал стандартный фильтр. Серая полоса распалась на тонкие ответвления. Большая часть исчезала за границей схемы, в канале без подписи.