Ты не обязана

Сандра смотрела на её руки. Дрожат. Но термос держат крепко, до побелевших костяшек. На её глаза — смотрят на воду, а видят другое.

— Что ты ищешь? — спросила Сандра.

Лиз не ответила. Повернулась, пошла к поляне. Быстро, почти бегом. Термос бился о бедро на каждом шаге.

Сандра осталась у ручья. Камень. Следы, которые почти стёрлись. Вода течёт, не умолкает. Она не набрала воду. Не пошла обратно. Стояла, руки вдоль тела, пальцы пустые.

И тогда услышала.

Тонкое. Высокое. Из леса, не с поляны — с той стороны, где тропа уходила в глубину. Звук, которого не должно быть.

Подняла голову.

Между стволами стоял человек. Лица не разглядеть — только силуэт в сером свете. Неподвижный. В руке кружка. Не алюминиевая, не керамическая — тень кружки. Он держал её, как пьют. Но не пил.

Сандра не разобрала, кто это. Далеко. Темно.

Шагнула вперёд, к лесу. Остановилась. В горле пересохло, вдох не доходил до груди.

Человек не двинулся. Не ушёл. Стоял и глядел. На неё. На ручей. На следы у воды.

И она поняла: это не кто-то. Это — отсутствие. Промежуток между двумя ударами счёта. То, что забирает тех, кто перестаёт быть.

Не побежала. Пошла обратно к поляне. Не считала шагов. Холод поднимался от земли, и камень на дне ручья — тот, который не сдвинулся, — она больше не проверяла.

На поляне сидел Мэтью. У костра. Не грел руки. Смотрел на свои ладони.

— Ты была у ручья, — сказал он. Не спросил.

Она кивнула.

— Там следы. Босые. Не знаю чьи.

Мэтью поднял голову. Прищурился. В зрачках — что-то новое, чего Сандра за ним не знала.

— Я тоже нашёл, — сказал он. Помолчал. — Верёвку. В лесу. На суку висела.

Показал руки. Пустые.

— Не взял, — сказал он. — Не хочу знать, чья.

Сандра села рядом. Не на него. Не на костёр. На лес. На серую пелену между стволами.

— Не должен брать, — сказала она. — Но должен знать.

— Что?

— Что кто-то здесь. Или что-то. И оно не уйдёт.

Тишина. И с той стороны, где стоял человек с кружкой, — звук. Тонкий. Высокий. Плач.

Новорождённый.

Мэтью замер. Сандра перестала дышать. Сидели. Слушали. Звук не мог быть настоящим. Был.

Мэтью понял не сразу. Но понял: Сандра права. Кто-то здесь. Или что-то. И оно знает про камень. Про верёвку. Про счёт.

Звук повторился. Три раза. Коротких. Как укол иглы в подушечку пальца.

Стих.

И в тишине, которая осталась, Мэтью услышал шаги. Ровные. Медленные. К поляне.

Глава 4. Расписание

Мэтью проснулся от тишины. Чайник не шипел. Ни шёпота, ни звона, ни кашля К. Тишина легла на поляну, как мох после дождя — плотно, без зазоров. Он лежал, глядя в брезент, ждал, пока тело вспомнит, что оно ещё есть. Позвонок молчал. Ожог не пульсировал. Только в груди — пустота, как кружка, которую перевернули вверх дном.

Он встал. Сапоги нашли ноги. Молния поддалась с хрустом, и щель — два пальца, К сузила — впустила серый свет, который не грел, но позволял видеть.

Поляна застыла. Итан стоял у пня с ножом в руке, плечи развернуты, спина прямая. Он резал кору. Сырая, тёмная, с белым краем на срезе, смола ещё не застыла, блестела на пальцах, когда он клал кору на плоский срез пня. Нож шёл легко, оставлял ровные борозды. Буквы проступали белые на тёмном, чёткие, крупные.

«ЧАЙНИК: ОЧЕРЕДЬ. ПН — МЭТЬЮ. ВТ — ИТАН. СР — К. ЧТ — ЛИЗ. ПТ — САНДРА. СБ — МАРТА. ВС — ОБЩИЙ.»

Ниже, мельче: «ДРОВА: ПО ДВОЕ. ВОДА: ПО ОЧЕРЕДИ. КРУЖКИ: САНДРА.»

Итан дорезал последнюю букву, провёл пальцем по краям, сдул стружку. Не обернулся. Сказал:

— Теперь все знают.

Мэтью стоял у своей палатки. Смотрел на буквы. На своё имя. Понедельник. Один день. Раньше было семь, каждый день, каждое утро. Теперь — одна клетка в таблице. Пальцы сжались, разжались. Пусто. Он не сказал ничего.

Сандра вышла из палатки, кутаясь в свитер, лопатки под шерстью — острее, чем вчера. Подошла к пню, прочитала. Губы шевельнулись — раз, два, три — считая буквы. Потом остановилась.

— «Кружки: Сандра», — прочитала вслух. — Я не просила.

— Так проще, — сказал Итан. Отложил нож, вытер руки о штаны. — Кто-то должен.

— Я не хочу.

— Ты всегда моешь. Это не новое.

Сандра смотрела на кору. Пальцы дрожали мелко, кончики побелели. Она протянула руку, коснулась букв. Смола ещё липла, оставила след на подушечке.

— Написано моё имя. — Голос ровный. Внутри голоса — ничего. — Я не могу не мыть, если написано. Если не помою — меня не будет.

— Ты и так мыла. Теперь это не вопрос.

Она убрала руку. Повернулась. Пошла к ручью, где ведро уже ждало.

Мэтью глядел ей вслед. Лопатки торчали из свитера, дёргались при каждом шаге, как два локтя, которые не могут сложиться.

Итан отодвинул кору на край пня, повернулся к Мэтью:

— Ты не против? — Ровно. Вопрос, на который он уже знает ответ.

Мэтью смотрел на своё имя. На смолу, которая застывала, запечатывая его роль, его клетку.

— Я ничего не решаю.

— Ты решаешь, когда ставишь. Теперь ты ставишь в понедельник. Остальные дни — другие.

Мэтью ничего не ответил.

К вышла из палатки, села на корень у края поляны, игла в руках. Она не шила — держала иглу на коленях, смотрела на расписание, на своё имя. Среда. Потом на Мэтью.

— Ты не ставишь, — сказала она.

— Нет.

К кивнула. Один раз, коротко.

— Я тоже не шью. Нитки кончились. Руки не знают, куда.

Взяла иглу, провела пальцем по острию. Не укололась. Просто держала.

— Шов не держит, если нитка чужая.

Замолчала.

Лиз вышла позже всех. Термос в руках — старый, с вмятиной на боку, крышка сбита, не держится, но она всё равно крутила, открывала, закрывала. Подошла к пню, прочитала. Задержалась на «ЧТ — ЛИЗ». Перевела взгляд на Итана.

— Я хочу поставить завтра, — сказала. — Не в четверг. Завтра.

— В расписании ты в четверг.

— Я хочу завтра.

— Нет.

Лиз смотрела на него. Пальцы на крышке — открыла, закрыла, открыла. Сбитая резьба скрипела.

— Я не по расписанию.

— Лиз.

— Я ставлю.

Она повернулась к плите, взяла чайник, налила воды из ведра. Поставила на огонь. Зажгла.

Металл начал нагреваться — шёпот, сначала тихий, потом ровнее. Итан стоял, смотрел. Пальцы сжались, побелели на костяшках. Он не подошёл. Не остановил. Только:

— Лиз.

— Я ставлю. Ты не запретишь.

Она стояла у плиты. Руки дрожали, но она не убирала их с ручки чайника. Держала. Крепче, чем нужно.

Сандра вернулась с водой, поставила ведро у костра, села на мох, обхватив колени. Смотрела на кору, на буквы, на своё имя. Губы не двигались.

Итан отошёл от плиты, сел на камень. Прямо. Но правое плечо опустилось. Ниже, чем утром. Ниже, чем вчера. Как верёвка, которую держали слишком долго и отпустили — не порвалась, просто обвисла.

Он не сказал Лиз ничего. Не вырезал новое правило. Смотрел на чайник, который закипал. Не поправлял.

День тянулся. Серый, без дождя, влажный. Мэтью сидел на мху, не у костра, не у плиты. Смотрел на руки. Пустые. Пальцы не знали, что делать без чайника. Сжал в кулак, разжал. Ожог розовый, почти зажил, но кожа тонкая, новая — он провёл пальцем по краю, и она натянулась, грозя лопнуть.

Сандра мыла кружки у ручья — те, что Лиз разлила. Губы шевелились, но не считали. Лиз сидела рядом, термос в руке, не пила. Марта сидела у входа в палатку, смотрела поверх кружки на всех. К не шила — игла на коленях, взгляд в лес.

К вечеру Мэтью пошёл к пню. Глядел на кору, на своё имя. На смолу, которая застыла, впиталась в древесину. Провёл ладонью по буквам — «ПН — МЭТЬЮ». Убрал руку. Пошёл к палатке, не оглядываясь. Сел на спальник, глядя на щель — два пальца, К сузила. Смотрел на серый свет, который просачивался через проём, на пыль в этом свете, на то, как пыль двигалась, когда он дышал.

— Я не выйду завтра, — сказал он тихо. Себе.

Тишина.

— Я не выйду послезавтра.

Он лёг. Не закрыл глаза. Смотрел на щель. На два пальца. На свет, который не менялся. Ночь не пришла — просто свет стал темнее. Он слышал, как Лиз перекладывает вещи в палатке, как Сандра ставит кружку на пень — глухо, коротко, как Итан говорит что-то неразборчивое. Потом — ничего.

Скрип.

Медленный, ровный. Ноготь по металлу. По чайнику.

Мэтью замер. Скрип повторился — дольше, тоньше. Рисунок. Буква. Или линия. Он лежал, не дыша, смотрел в щель. Руки сжались, готовые схватить кружку, чайник, что угодно. Но он не встал. Скрип стих. Шаги — почти беззвучные, по мху. В лес. К ручью. Или от ручья. Он не знал.

Утром он не встал в пять пятьдесят. Не поднялся. Чайник не закипел. Никто не поставил. Тишина была полной, плотной, как шов, который держит, даже когда нитка кончилась.

Мэтью лежал, смотрел в брезент, слушал, как мир молчит. И в этой тишине — шаги. Не с поляны. Из леса. Ровные, медленные. Он поднял голову, вгляделся в щель.

Тень. У входа. Согнутые плечи. Руки потянулись к брезенту, но не коснулись. Пальцы — тонкие, с мозолями на подушечках — взялись за край и сдвинули. Уже. На два пальца. На один. Тень убрала руки. Отошла бесшумно.

Мэтью не видел лица. Знал: К. Единственная, кто не спал. Он лежал, глядя на щель, которая стала уже. Не поправил. Смотрел.

Чайник не щёлкнул.

Но завтра он встанет. Если не встанет он — не встанет никто. А если никто не встанет — чайник не закипит. И тишина станет окончательной.

Глава 5. Три часа

Сандра проснулась от шёпота. Не от голоса. От металла. От воды, которая задышала в темноте. Сначала редко, как вдох через зажатую гортань, потом чаще, ровнее, пока шум не стал сплошным, плотным, как одеяло, натянутое на голову.

Она лежала, не открывая глаз. Считала вдохи. Свой. Чужой. Металлический. Три. Пять. Семь. Сбилась.

В палатке было темно и холодно. Пахло сырой тканью и землёй. Где-то за брезентом — она знала это каждой мышцей спины — кто-то стоял у плиты. Не Мэтью. Мэтью ставил в шесть. Мэтью ставил, когда небо начинало сереть, когда мох под коленями ещё не успевал прогреться. В три часа ночи Мэтью должен был спать.

Она знала, что не встанет. Не могла. Не потому что тело не слушалось — тело слушалось всегда, тело делало то, что нужно, тело мыло и считало и ставило кружки на полку в три ряда. Не потому что боялась — бояться она умела, бояться было привычно, как глотать горькую воду из ручья. Просто: если она встанет, если выйдет из палатки, если посмотрит на того, кто поставил чайник в три часа ночи, — тогда ей придётся спросить. А спрашивать нельзя. Не спрашивают, почему пришёл. Не спрашивают, кто ты.

Она лежала. Шум нарастал. Металл шипел, вода кипела, кто-то снял чайник с плиты — щелчок, короткий, сухой, как перелом ветки. Потом тишина. Кружка о пень. Глухо. Коротко. Керамика о дерево.

Сандра открыла глаза. В щель палатки просачивался оранжевый свет — угли тлели, костёр почти догорел, но кто-то не стал раздувать, не стал добавлять дров. Заварил чай и ушёл. Или сидел. Она не знала. Она не выглядывала.

Считала. Свои пальцы. Пять. Подушечки. Красные. Тёплые под одеялом. Семь. Костяшки. Кожа слезает по краям, как кора с мокрого дерева. Девять. Двенадцать. Пятнадцать. Сбилась. Снова.

Утром кружка стояла на пне. Одна. Грязная. На донышке — тёмный осадок, не чай, что-то гуще, вязкое, как смола. Сандра подошла, взяла. Керамика остыла, пальцы не обожгло. Она держала её в левой руке. Правой провела по ободку — внутри, по краю, там, где чужая губа касалась чужой кружки.

— Ты что?

Итан стоял у палатки. Волосы мокрые — мылся в ручье, или просто роса, не важно. Он смотрел на кружку. На её руки. На то, как она держит.

— Грязная, — сказала Сандра.

— Я вижу.

— Кто-то пил. Ночью.

Итан перевёл взгляд на плиту. Чайник стоял на месте — холодный, остывший, металл успел сжаться и щёлкнуть, наверное, несколько раз, но никто не слышал. Итан подошёл к пню. Посмотрел на кружку. Потом на неё.

— Ты не спала?

— Спала.

— Слышала?

Сандра промолчала. Он стоял слишком близко, и она видела его руки — широкие, короткие пальцы, мозоли от верёвок. Он сложил их на груди. Один палец — безымянный — постукивал по локтю. Тихо. Ровно. Как счёт.

— Кто мог, — сказала она.

Итан наклонился. Взял кружку из её рук. Держал за край, как держат то, что не своё, но уже не чужое.

— У нас расписание, — сказал он. — Чай в шесть.

Сандра смотрела, как его пальцы сжимают керамику.

— Ты наливал, — сказала она.

Итан не ответил. Поставил кружку обратно на пень.

— Помой, — сказал он. — Нам нужно знать, сколько кружек.

Она стояла, смотрела на кружку, на тёмный осадок на дне, на его руки, которые уже убрали с пня, сложили на груди, замерли.

— Я не знаю, сколько, — сказала она.

— Посчитай.

— Я не знаю, — повторила она. — Там было темно. Я не вставала. Я не смотрела. Я не знаю, сколько их.

Итан молчал. Она ждала — скажет, что это неважно. Скажет, что считать нужно. Скажет, что расписание — это расписание. Он не сказал ничего. Вместо этого развернулся и пошёл к лесу. Шаг ровный, одинаковый. Каждый шаг в шаг. Как будто считает. Как будто не может не считать.

Сандра осталась у пня. Кружка остыла. На донышке — смола, осадок, след того, кто пил в три часа ночи. Она взяла кружку. Понесла к ручью. Вода была ледяная. Пальцы обожгло через три секунды, но она не убрала руки. Тёрла. Круговыми движениями. Внутреннюю стенку. Край. Там, где следы от чужой губы. Пять. Семь. Девять. Сбилась. Посмотрела на дно ручья. Камень — тот самый, скользкий, тёмный, с острым краем — лежал на месте. Она коснулась его пальцем. Холодный. Твёрдый. На месте.

— Не трогай.

Она вздрогнула. Обернулась. Марта стояла на берегу. Пить воду. Своя кружка — не общая, не из лагеря, принесённая из города, с трещиной по краю.

— Не трогай камень, — повторила Марта. — Он там, где должен быть.

Сандра убрала руку.

— Ты слышала? — спросила она.

— Что?

— Ночью. Чайник.

Марта наклонилась, зачерпнула воды. Выпрямилась. Держала кружку, не поднося к губам. Смотрела на воду в ней.

— Ты должна знать, — сказала Марта.

— Что?

— Что без тебя тоже могут поставить.

Она ушла. Тихо. Трава под её ногами не примялась. Сандра осталась. Смотрела на мокрую кружку в руках. Чистую. Холод от воды ещё не прошёл до костей, и казалось, что пальцы горят.

Она пересчитала кружки на полке. Утром было пятнадцать. Сейчас — четырнадцать. Одну она держала в руках. Ту самую — грязную — она только что мыла. Ту самую, что кто-то брал ночью. Четырнадцать на полке и одна в руке. Пятнадцать. Она пересчитала. Четырнадцать и одна. Пятнадцать. Снова. Четырнадцать и одна. Пятнадцать.

Руки дрожали. Холод. Или счёт. Или то, что она не знала, кто ставил чайник в три часа ночи, и что это значило, и почему Итан не сказал ничего.

Она поставила чистую кружку на полку. Рядом с другими. Тот же ряд. Тот же порядок. Никто не заметит. Но она знала.

Вечером Мэтью сидел у костра. Пил чай — не горячий, остывший, он ждал, пока сядут все, а когда сели, чай уже был едва тёплым. Держал кружку двумя руками. Смотрел в огонь. Сандра села рядом. На расстоянии руки, которую она могла положить на мох, но не клала.

— Кто ставил чайник ночью? — спросила она.

Мэтью не повернулся.

— Не знаю.

— Ты не слышал?

— Слышал. Но не встал.

Она ждала. Он не добавил ничего. Просто сидел. Смотрел на угли. Пил остывший чай.

— Итан говорит, что у нас расписание, — сказала она.

— Итан говорит.

— Он прав.

Мэтью промолчал. Сандра смотрела на его руки. На ожог. Розовый, не заживший, кожа стянута вокруг, как будто он держал что-то горячее слишком долго. Или не держал, а просто ждал, пока остынет.

— Ты не хочешь знать? — спросила она.

— Что?

— Кто ставил.

— Нет.

— Почему?

— Потому что если я узнаю, — сказал Мэтью, — мне придётся решать, что с этим делать. А я не хочу решать. Я хочу ставить чайник в шесть.

Он поднял кружку. Допил. Поставил на пень.

— Ты не поставил его сегодня, — сказала Сандра.

— Не поставил.

— Потому что не хотел?

— Потому что кто-то поставил раньше. В три. Я услышал и не встал.

Он смотрел на пустую кружку. Потом на огонь.

— Я не знаю, кто я, если не ставлю первым, — сказал он.

Сандра не ответила. Смотрела на его руки, на ожог, на пустую кружку, на мох под его коленями — влажный, холодный, даже у огня. Потом встала. Пошла к палатке.

На полке стояло пятнадцать кружек. Четырнадцать чистых. Одна — та, ночная, которую она мыла утром — чуть левее других. Она заметила это только сейчас. Сдвинулась на сантиметр. Или не сдвинулась. Может, показалось. Она пересчитала. Четырнадцать чистых и одна чистая. Пятнадцать.

В палатке было темно. Холодно. Пахло сырой тканью. Она легла. Закрыла глаза. Считала. Вдох. Свой. Выдох. Свой. Три. Пять. Семь. Девять. Сбилась. Снова. Три. Пять. Семь. Девять. Сбилась.

Знала, что не уснёт. Знала, что в три часа ночи кто-то снова поставит чайник. Или не поставит. Или поставит, но не тот. Или тот, но она не услышит. Или услышит, но не встанет. Знала только одно: она не знала, сколько их. Сколько людей в лагере. Сколько кружек. Сколько тех, кто может встать в три часа ночи и поставить чайник, не спросив разрешения.

Она не знала. И пальцы сжались под одеялом так, что ногти вошли в ладонь.

Во вторую ночь, в три часа, тишина была полной. Сандра лежала с открытыми глазами. Ждала шёпота металла. Ждала, что вода начнёт дышать, что кто-то подойдёт к плите, что кружка коснётся дерева. Ничего. Тишина. Только ветер в брезенте. Только собственное дыхание. Она ждала до четырёх. До пяти. До того, как небо начало сереть, а мох под коленями — если бы она встала — был бы влажным и холодным.

Чайник не поставили. Но она знала: это ничего не значит. Кто-то уже поставил. Один раз. И мог поставить снова. Или не мог. Или не хотел. Или хотел, но передумал. Она не знала. И это незнание — того, кто ставит чайник в три часа ночи, — стало хуже, чем если бы она знала. Потому что если бы она знала, она могла бы считать. А так — только ждать. И считать вдохи. Три. Пять. Семь. Сбилась.

Снова сбилась.

Наутро она подошла к пню. Кружек было пятнадцать. Все чистые. Все на месте. Никто не ставил чайник ночью. Или ставил, но не пил. Или пил, но помыл за собой. Она пересчитала. Пятнадцать. Снова. Пятнадцать. Стояла у пня. Смотрела на кружки. Думала о том, кто мог встать в три часа ночи, поставить чайник, выпить и уйти, не оставив следа.

Итан вышел из палатки. Подошёл к пню. Взял свою кружку — левая, третья в ряду, он всегда брал левую, третью.

— Ты считала? — спросил он.

— Да.

— Сколько?

— Пятнадцать.

— Правильно.

Он налил чай. Не спросил, хочет ли она. Просто налил. Поставил кружку перед ней.

— Пей, — сказал он. — Ты не спала.

Она не спросила, откуда он знает. Не спросила, почему он не сказал, что это был он. Она просто взяла кружку. Держала двумя руками. Чай был горячий — слишком горячий, пальцы обжигало через керамику, но она не убрала руки.

— Ты знаешь, кто ставил? — спросила она.

Итан смотрел на свои руки. На пальцы.

— Знаю, — сказал он.

— Скажешь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что если я скажу, — он поднял глаза, посмотрел на неё, и его взгляд был ровным, как счёт, — тебе придётся решать, что с этим делать. А ты не хочешь решать. Ты хочешь считать.

Он допил чай. Поставил кружку на пень.

— Иди спать, — сказал он. — Я поставлю чайник в шесть.

Она осталась у пня. Смотрела на кружку. На горячий чай, который остывал. Знала, что он поставит в шесть. Знала, что расписание — это расписание. Знала, что она будет считать кружки каждое утро. Но она не знала, кто поставил чайник в три часа ночи. И это незнание стало её первой трещиной.

В третью ночь она не считала. Спала. Или не спала. Но не считала. Слышала шёпот металла в три часа ночи. Снова. Кто-то поставил чайник. Не Мэтью. Не она. Кто-то третий. Или тот же. Она не знала. И не встала. Просто лежала. Слушала. Ждала, что кто-то выйдет из палатки. Что кто-то подойдёт к пню. Что кружка коснётся дерева.

Тишина. Кто-то поставил чайник. Кто-то снял его. Кто-то налил. Кто-то выпил. И ушёл. Она не знала, кто. Она не знала, сколько их. Она не знала, сколько кружек будет утром.

Сбилась.

Утром она пересчитала кружки четырнадцать раз. Пятнадцать. Пятнадцать. Пятнадцать. Никто не исчез. Но кто-то пил чай в три часа ночи. И она не знала, кто.

Мэтью молчал. Итан молчал. К кашляла в кулак и шила. Сандра стояла у пня. Считала. Три. Пять. Семь. Сбилась.

И поняла, что если она не узнает, кто ставит чайник в три часа ночи, она не сможет спать. Не сможет есть. Не сможет мыть кружки без счёта. Потому что если она не знает, сколько их — тех, кто может встать и поставить чайник без разрешения, — она не знает, сколько кружек должно быть. А если она не знает, сколько кружек должно быть, она не знает, сколько людей должно быть. А если она не знает, сколько людей, она не знает, кто она.

В четвёртую ночь она встала. Счёт оборвался сам. В три часа ночи. Услышала шёпот металла. Встала. Вышла из палатки.

У плиты стоял кто-то. Спиной. В темноте она не видела лица. Только руки. Широкие. Короткие пальцы. Мозоли от верёвок.

Итан.

Он не обернулся. Снял чайник. Налил в кружку. Поставил на пень. Керамика о дерево. Глухо. Коротко. Потом повернулся. Посмотрел на неё.

— Ты не спишь, — сказал он.

— Я считала, — сказала она.

— Сбилась?

— Да.

Он взял вторую кружку. Налил чай. Протянул ей.

— Пей.

Она взяла. Держала двумя руками. Керамика была горячей — почти обжигающей.

— Зачем? — спросила она.

— Что?

— Зачем ты ставишь в три?

Он молчал. Смотрел на неё. На её руки. На кружку.

— Потому что в шесть я не могу, — сказал он.

— Почему?

— Потому что если я поставлю в шесть, — он сделал паузу, и пауза была длиннее, чем нужно, — это будет значить, что я согласился. А я не согласился.

— С чем?

— С тем, что он должен быть первым.

Она не спросила, кто «он». Не спросила, почему он ставит в три, когда все спят. Просто стояла, держала кружку, смотрела на его руки.

— Ты должен сказать ему, — сказала она.

— Что?

— Что ты ставишь.

— Зачем?

— Чтобы он знал.

Итан допил чай. Поставил кружку на пень.

— Он знает, — сказал Итан. — Он не спит в три часа ночи. Он слышит.

— Почему он не встаёт?

— Потому что он не хочет знать.

Итан ушёл в палатку. Не оглянулся. Сандра стояла у пня. Чай остывал. Она не пила. Просто держала кружку. Смотрела на тёмное небо. На лес. На плиту, где остывал чайник, металл сжимался, готовился щёлкнуть. Раз. Два. Три. В тишине. Она не считала.

Наутро она подошла к Мэтью.

— Я знаю, кто ставит чайник в три, — сказала она.

Мэтью сидел у костра. Держал кружку двумя руками. Чай был горячий — он поставил в шесть, как всегда, как привык, как должен был.

— Ты не хочешь знать? — спросила она.

— Не хочу.

— Почему?

— Потому что если я узнаю, — он посмотрел на неё, и его взгляд был пустым, как кружка, которую он держал, — мне придётся сказать ему, чтобы он не ставил. А я не хочу говорить ему, чтобы он не ставил. Я хочу, чтобы он ставил. Я хочу, чтобы кто-то ставил.

— Но ты должен быть первым, — сказала она.

— Нет, — сказал Мэтью. — Я хочу быть первым. Но я не должен.

Он допил чай. Поставил кружку на пень.

— Я не знаю, кто я без чайника, — сказал он. — Но я хочу узнать.

Он встал. Пошёл к лесу. За дровами. Один. Шаги стихли за деревьями.

Сандра осталась у костра. Смотрела на пустую кружку. На остывающий чайник. На щель в палатке Мэтью — приоткрытую, как всегда, на ладонь. Она не пересчитала кружки. Пятнадцать. Знала. Пятнадцать. И одна — та, из которой пил Итан в три часа ночи — стояла отдельно, чуть левее остальных.

Она смотрела на неё. Знала, что Мэтью ушёл в лес один. Знала, что Итан спал. Знала, что К кашляла. Знала, что Лиз спала. Знала, что Марта пила воду. Знала, что новенькие молчали.

Она знала всё. Кроме одного. Она не знала, вернётся ли Мэтью. И не знала, захочет ли она считать, если он не вернётся.

Щелчок. Один. Она ждала.

Щелчок. Два. Она не считала.

Щелчок. Три. Тишина.

Мэтью не вернулся. И она не знала, сколько кружек должно быть. И это было хуже, чем сбиться. Потому что сбиться можно было снова. А не знать — нельзя. Она стояла у пня. Считала. Три. Пять. Семь. Сбилась.