Сбежать на Другой Континент

— Ты с ума сошёл, — Антип покачал головой. — Она — дочь коменданта. Офицерская дочь. А ты — работный, вон, зубов половины нет.

— И что? — Егор упрямо поджал губы. — Я разбогатею. Ты же слышал: пушнины здесь — горы. Я добуду себе состояние, и тогда... тогда посмотрим.

Антип не стал спорить. Он смотрел на звёзды, которые одна за другой загорались в небе, и думал о том, что эта земля, эта «обетованная» Ситка, может оказаться не менее коварной, чем море.

Но отступать было некуда.

Глава 6. Начало стройки

Лето 1802 года выдалось на Ситке сырое, туманное, но тёплое.

Лес здесь был не такой, как в России. Там — берёзы, осины, редкие сосны, свет, простор. Здесь же деревья росли стеной, плотно, плечом к плечу, и их кроны смыкались так высоко, что днём под ними царил зелёный полумрак. Это были великаны-тсуги с шершавой, в палец толщиной корой, и кедры-исполины, в три обхвата, чьи ветви, обломанные ветрами, торчали сучьями, похожими на скрюченные пальцы. Стволы покрывал мох — густой, изумрудный, мягкий, как шерсть, — он свисал бородами, колыхался от малейшего дуновения. Под ногами стелилась хвоя, влажная, пружинистая, и в ней, в прелой глубине, копошилась невидимая жизнь: шелестели жуки, возились землеройки, прорастали грибы, пахнущие сыростью и землёй. Воздух здесь был густым, как парное молоко, и пах смолой, мхом, диким луком и ещё чем-то терпким, звериным. Когда ветер прорывался сквозь кроны, лес начинал гудеть — низко, протяжно, словно внутри земли бился огромный пульс. И над всем этим, над морем зелени, поднимались горы — голубоватые, с ледяными шапками, которые в лучах солнца горели холодным огнём. Антип, выходя из казармы, каждый раз замирал на миг, вдыхая эту мощь. Он не знал слов, чтобы описать её. Но руки его, касаясь дерева, словно понимали язык этого места.

Утром туман лежал на воде, как молоко, и сквозь него не было видно ни гор, ни леса — только верхушки елей, торчащие, как зубья. К полудню солнце разгоняло дымку, и тогда открывался простор: залив, уходящий к океану, синие хребты с белыми жилами ледников, стены тёмного леса, подступающие к самой воде.

Антип вставал затемно. Он выходил из казармы, умывался ледяной водой из бочки и первым делом обходил стройку. Форт, который они начали возводить, ещё не был крепостью — это был лишь остов: несколько вкопанных столбов, груды брёвен, кучи щепы. Но в голове Антипа он уже стоял во всей мощи: частокол в два человеческих роста, с боевым ходом, с башнями по углам, с крепкими воротами, с пороховым погребом, казармой и домом коменданта.

Ему поручили старшинство над плотницкой артелью. В подчинении у него оказалось семеро мужиков, из которых только трое понимали плотницкое дело, а остальные — бывшие землепашцы, отправленные в Америку за неимением лучшего. Антип с первого дня взял их в оборот: без крика, без ругани, но так, что возразить никто не решался. Он умел показать, объяснить, а если надо — сделать самому. И люди это чувствовали.

Работали от зари до темноты, с коротким перерывом на обед. Валили кедры и ели двуручными пилами, обрубали сучья, снимали кору. Антип выбрал место для частокола сам — на пригорке, откуда просматривался залив. Лес для стройки брали в двух верстах от форта, таскали брёвна волоком на быках, запряжённых попарно. Земля была сырая, ноги вязли, но работа двигалась.

Антип любил эту работу. В ней был смысл, который он понимал: дерево подчинялось рукам, принимало нужную форму, становилось стеной, домом, защитой. Каждое бревно он оглядывал, как отец оглядывает сына: проверял прямизну, сучки, трещины. Лишнее отсекал. Нужное — оставлял.

— Вот смотри, — объяснял он молодому парню по имени Степан, бывшему хлебопашцу, который впервые взял в руки топор. — Бревно не просто так валишь. Его надо класть комлем на север, вершиной на юг. Так оно меньше трещины даёт.