Кицунэ: девять масок

Кицунэ: девять масок

~~

(с) Елена Пьерр, 2026. Официальная страница автора.

Все права защищены. Рассказ «Анаморфоз» опубликован на портале Литрес.

Возрастное ограничение: 16+

~~

Пролог

Кажется, если снять достаточно глубоко — под кожей окажется что-то настоящее. Может быть, шерсть. Может быть, огонь. А может быть, опять снег.

~~

Все имена, события и обстоятельства, описанные в этой истории, являются вымыслом. Любые совпадения с реальными людьми или событиями случайны.

I. Вода в ванной

Вы когда-нибудь пытались снять лицо? Не чужое — своё. Просто взять и отодрать от костей то, что люди называют «я». Я — да. Пробовала. Несколько раз. Особенно по ночам, когда снег идёт так густо, что не видно фонарей на той стороне Невы. Кажется, если снять достаточно глубоко, под кожей окажется что-то настоящее. Может быть, шерсть. Может быть, огонь. А может быть, опять снег.

Он говорил, что снимает маски. Ему казалось, он эксперт. Вскрывать, находить скрытое, ставить диагноз с первого взгляда. Красный диплом по судебно-медицинской экспертизе, между прочим. Он любил это повторять с бархатной ленцой, растягивая слова, будто пробовал их на вкус. С моим лицом обращался, как с капустным листом — слой за слоем, надеясь добраться до улик. До того, что подтвердит: я не та, кем кажусь. А когда добрался, там оказалось зеркало. Он увидел себя и разозлился. «Как же так, — сказал он, смакуя разочарование, — я любил не себя».

Может быть, и не себя, но и не меня. Он любил процесс. Снимать маски — это так интимно, так по-врачебному, так по-охотничьи. Он завязывал пояс белоснежного халата с видом хирурга, который только что закончил операцию и остался недоволен пациентом. Я была дичью, которая сама легла под нож. И не единственной — я знала это. Он возвращался в номер с чужими запахами, с томным блеском сытого зверя, и я делала вид, что не замечаю. Он любил женщин. Он восхищался их телами, их изломами, их податливостью. Он коллекционировал их слёзы: мелкие, крупные, солёные, искренние и не очень. Он мог бы написать о них книгу. Но по-настоящему, той подкожной, звериной любовью, которой боялся сам, он любил только меня. А я любила его. Просто у нас всё было сложно. Невыносимо, невозможно, по-волчьи сложно.

Но у меня есть свои маски. И я снимаю их иначе. Не для него — для себя. И не с ножом, а с чашкой чая, в тишине, когда он уже ушёл и дверь хлопнула, а я жду, когда замрёт эхо его шагов. Шагов, которые уносят его в город, в лес, в очередную берлогу с камином и книгами, где он будет сидеть в одиночестве, разговаривать с собой и перебирать свои воспоминания.

Вы знаете, как пахнет утренний Петербург в апреле, когда снег только-только перестал? Сыростью, мокрым асфальтом и почему-то яблоками, хотя яблони цветут в мае. Я вдыхала этот запах каждый раз, когда он уходил. И думала: «Как хорошо, что я не плачу». Не потому, что не больно. А потому, что он сказал однажды, поправляя воротник идеально скроенной шинели: «Твои слёзы — это манипуляция. А я таких вещей не выношу, детка». С тех пор я плачу в ванной, включив воду. Вода шумит, слёзы не слышны.

Я думала, это любовь — уважать его страх перед ошейником. Я знала: он панически боится стать чьей-то собакой. «Полюбить — значит вилять хвостом у чужих ног» — говорил он своим бархатным баритоном, и в этот момент даже предательство казалось частью высокой волчьей философии. Я кивала. Я поджимала хвосты, которых у меня — у лисы — было целых девять, но он об этом не знал. Я была удобной. Я не спрашивала, где он был ночью. Я не нюхала его рубашки. Я улыбалась, когда в его телефоне мелькали чужие имена с сердечками.