Алладэма

Текелински

Алладэма

Алладэма

Предисловие

«Пентаграмма» творческого воплощения

- Как вино, или коньяк, чтобы стать полноценными, должны настояться, обрести возраст…, так и твои скрижали, чтобы стать совершенными, и полноценными, требуют времени, и терпения. Ибо, всякое созревание, и в первую очередь, созревание творческого произведения, имеет определённую, соответствующую глубине, и широте замысла, продолжительность. Попытки ускорения, или затягивания этого процесса, приводят, в первом случае, к недоразвитости…, во втором – к ненужным «наростам», к насыщению лишним «хламом», так, или иначе, проникающим в тело твоего произведения, когда ты вынужден работать, не имея на то, достаточного вдохновения.

- Чем неспешнее ты пишешь, не превращая своё творчество, в каждодневную, необходимую повинность, только потому, что надо, или, по свербящему убеждению, что ты бесполезно проводишь время, не прикасаясь сегодня, к своим скрижалям…, тем глубже, гармоничнее, и совершеннее будет результат. Настоящие шедевры творчества, за редкими исключениями, - не создаются на одном дыхании. Они вынашиваются, словно «дети», и должны рождаться, после достаточно продолжительной «беременности». И даже, уже родившись, и выйдя в свет, им потребуется ещё более продолжительное время, для своего становления, обретения своих «обетованных берегов», на полях разумов, и в сферах чувств читателей, и созерцателей.

- Вдохновение, вообще штука – редкая, по своей природе. Но дело, не только в нём. Почувствовать необходимый здесь, и сейчас темп, осознать интуитивно, требующуюся выдержку…, и есть, - вопрос опыта, и навыка. И будь ты трижды вдохновенным, если ты не научился чувствовать, на глубоко интуитивном уровне, темп, и выдержку, и не способен объять общую графику своего произведения, тебе, увы, не создать настоящего шедевра.

- В большинстве своём, всё самое ценное, всё, по истине Великое, собирается долго, по крупинкам, словно мумиё на скалах… Вытекает по капле, берёзовым соком, или просачивается смолой, на тысячелетней сосне. Здесь, на этих страницах, «выжимка моего вдохновения», всякий раз была столь редка, и мала, но так чиста, и прозрачна, подобно утренней росе…, а мои мысли были столь выборочны, и главное, так естественны, так - не насильственны, что их сакральность, не вызывала сомнений…, и дарила мне необыкновенные чувства собственного достоинства, и душевной состоятельности. Конечно же, глубоко иллюзорной, но такой очевидной, и такой благостной…

- Всякое совершенство ремесла, и гармония стиля, приходят тогда, когда твой труд становиться - не насильственным... Ты можешь не прикасаться к своим скрижалям, неделями, и месяцами…, но когда прикоснулся, точно знаешь, что вдохновение уже здесь, что твой «Пегас» стоит рядом, и бьёт своим золотым копытом, обетованную землю...

Пролог

Подорожник на обочине

Ты чувствуешь, как океан, всей своей доминантной мощью, проникает в тебя, в твой разум, в твои клетки…, и ты становишься, не абстрагированным существом, не выброшенной на обочину вселенской природы, пылинкой, но чем-то великим, чем-то, по настоящему значимым, для всего мироздания! Ты, словно сливаешься с этой мощью, с этой безграничной живой, и мыслящей субстанцией, и становишься таким же бескрайним, и всеохватывающим...

Так бог, проникает в твою ментальность…, и все твои чувства, все твои мысли, синхронизируются с разумом планеты. И даже разум самой Вселенной, становиться, для твоего мышления, неким лоном, «материнским чревом» …, и ты начинаешь видеть прошлое, будущее, и настоящее в одном гештальте…, и вся временная последовательная пантемида, словно сливается в единую шарообразную сферу, лежащую в твоих ладонях…

Это сродни, так называемому, просветлению Сиддхартхи! Но, на самом деле, это возвращение к собственным истокам, к плагинам изначальности жизни. Не мало адептов, всю свою жизнь идут к этому, но достигают такого просветления, - лишь единицы...

Мы отпочковались некогда, от разума планеты, от апофеоза её мыслящей субстанциональности - океана, и стали независимыми…, (по крайней мере, нам, так всегда казалось). Мы обрели самостоятельность, собственную волю, и сделались мобильными, и свободными.

Так, когда-то животные, необходимо абстрагировавшись, от своих общих предков с растениями, стали автономными, и независимыми существами, двигающимися по планете самостоятельно, и свободно. Вот где, на самом деле, в нашем сердце зародилась, эта великая иллюзия сердца, - свобода! Актиния – не свободна… Но планктон – свободен, и развивается согласно этой, приобретённой свободной жизни. Но, так ли это? Перестали ли, мы быть ментально, «растениями»? Вышли ли мы действительно, на уровне разумности, и чувствования, от опеки нашей планеты, от её фундаментальной жизненности?

Так размышлял, будучи на острове, и глядя в море, сидящий на берегу на камне, Вениамин Младенец. Все, давным-давно звали его, просто Младенец…, словно, это была не его фамилия, но прозвище. И его имя, даже для него самого, становилось всё более, каким-то чуждым. Он отвык от него, и когда кто-то окликал его по имени, он не сразу реагировал.

Что же произошло с ним, на этом острове? Такое, наверно, случается раз в жизни…, да и то, не с каждым. В этот момент, казалось, он помнил каждую секунду своей жизни! И даже жизнь его предков, всплывала в его разуме, так чётко, и определённо... Он вдруг ясно осознал, что был до того, глухим, и слепым! И что его созерцание, словно спало до того, дремучим сном, и только теперь проснулось…

Человек, на самом деле, не знает насколько он глух, и слеп, пока подобное, вдруг возникшее невероятное состояние, не открывает ему по-настоящему глаза, и не активирует его слух. А главное, пробуждает третий орган его созерцания, что охватывает своим прозрением, всю безмерную палитру времени, и пространства его рода, доступную глубинным, сакральным возможностям сердца.

Но он должен осознавать, что, прозревая настолько, его разум ступает на грань, - на опасный обрыв…, и если ему удаётся удержаться, то он становится совсем иным существом, с новыми крыльями за спиной, что были всю жизнь сложены, и представляли собой рудиментированные отростки, называемыми «лопатками».

Ему, почему-то вспомнилась песня:

Здравствуй…, одинокий странник…

Скиталец мира собственной души

Ты будни сам себе, и праздник

Свободы Раб, невольник счастья, и любви…

Твой дом - весь мир, и всякий уголок Вселенной

Твоя пастель – в полях некошеных, трава

Твоя мечта - полёт орла - дух незабвенный

Средь горных склонов, в прячущих диск солнца, облаках…

Твоё пристанище – на дальних мировых кордонах

Шалаш их веток, у излучины реки

Где на стволах природных, словно на пилонах

Дворец стоит, над гладью вечности воды…

Здесь в безмятежной роще откровения

На листьях, пьющих, из пылающей зори

И на ветвях огромных, вековых деревьев

Покоится великий дух земли…

Взирая вдаль грядущих поколений

Разрезав вечность, на отрезки бытия

Великим смыслом, наделив творение

И увенчав своими целями, Творца…

Младенец был обычным человеком. Но всякий обычный человек, своими сакральными корнями, всегда связан с общим разумом, с разумом планеты…, который, в свою очередь, неразрывно связан с разумом Вселенной. И как, только лишь Вселенная знает, что творится в её разуме…, так, только лишь сам человек знает, что происходит, и творится в его черепной коробке. А значит, для других людей, всё это - не существует, как данность.

«Закулисье» природы, также, как «закулисье» твоего разума, и твоего воображения, существует только для самой природы, и не существует, ни для кого другого. Кто ищет в жизни чужое «закулисье», - найдёт лишь своё собственное, либо пустоту…

Мы дорожим своей памятью, как и своими мыслями, и пытаемся запечатлеть их, в образах нашего искусства. Мы хотим объективировать наши фантазии, материализовать, превратить их, в памятники различных олицетворений. Но, лишь оттягиваем их уход в небытие, в неминуемое забвение...

Вся наша жизнь, в конце концов, так, или иначе, превращается в шелуху, раздуваемую ветрами проведения. Но становиться ли она, от этого, менее ценна? Нет…, и даже наоборот. Всё самое ценное, - всегда скоротечно… Ибо, чем монументальнее, чем долговечнее, - тем дальше, от сакральных основ жизни. Камень, лежащий у дороги…, и цветущий подорожник на обочине…

Жизнь Младенца началась в той точке, которая была предначертана ему самим проведением. Но, что значит, - начавшаяся жизнь? Фокус мироздания в том, что жизнь, в своей сакраментальной сути, является вечной, и повсеместной…, и начинаться, - не может. Ибо то, что не имеет конца, не может иметь, и начала.

Второй фокус заключается в том, что жизнь заставляет нас любить себя, - самозабвенно…, и обожествлять, и следовать тем желаниям, что она наделяет нас…, превращая эти её желания, в наши инстинкты, - такие мощные, и безапелляционные! И в этом смысле, у нас нет, и быть не может никакой собственной свободы. Всякие дары природы, - заковывают в кандалы, и сама жизнь – не исключение.

Но существует, и третий фокус. На всякой скале, может вырасти цветок…, во всяком убеждении, рано, или поздно - завязывается противоречие…, и оно может, со временем, становиться таким же мощным, и безапелляционным, как сам инстинкт.

Младенец обладал целой «оранжереей» подобных «цветов», в своём, «окаменелом», за долгую жизнь, сердце. И его, завязывающиеся, и становящиеся внутренние противоречия, безусловно, усложняли всю его жизнь…, но вместе с тем, не позволяли завянуть росткам жизненности, с их главными инстинктами, - инстинктами надежды.

Да…, Жизнь – Величайший фокусник! И сам человек, как не представляет собой, никакой важности, для общего бытия…, так и несёт в себе, самую сакраментальную важность, для самой жизни. Ибо, только ему дано оценивать жизнь, по её действительному достоинству. По крайней мере, он так считает, и убеждён в этом. Но что, кроме наших инстинктов, и наших убеждённых, в своей правоте, мыслей на этот счёт, может подтвердить эту ценность? Существует ли, неоспоримый аргумент в природе нашей жизни, что определял бы, её действительное достоинство, и нес бы в себе факт её неоспоримой эксклюзивности, в круге бесчисленных инклюзивных возможностей природы?

Вернувшись на материк, Младенец вышел на площадь города, и его мысли вернулись, к бренным векторам мышления. Заботы, присущие обыденной жизни, удручали его сердце. Но, он знал, что без них, его душа будет ещё более отягощаться страданиями. Всякое бытие необходимо наполнено обыденными заботами, и именно эти заботы, влекут за собой оценку своей жизни, её ценность, и её величие, на рисуемой градационной планке собственного воображения.

И без этих, угнетающих всякое сердце, забот, не проходит не одна жизнь человека. Будь этот человек, бродягой, или царедворцем. Вопрос лишь в масштабах. Каждый несёт свой крест, и тягость его креста, всегда соразмерна его внутренней силе. В противном случае, он, либо погибает, от давления этой ноши…, либо от скуки.

Его мысли прервал телефонный звонок. Это был Алис Илов, его старинный друг.

Не могу дозвониться до тебя…, услышал он, вместо приветствия.

Привет, Алис!

Привет Младенец!

Младенец всегда отключал свой телефон, когда уезжал на остров. Иначе было невозможно войти в резонанс с дикой природой. Для этого, необходимо достаточно продолжительное время настраивать свой разум, на иную реальность. Забыть все заботы, и увести свои мысли, на иные «лужайки бытия» …, на около трансцендентные поля осознанности…, где пасутся совсем иные «животные твоего духа», - существа имманентного мира.

Вчера, я встретил старинного приятеля, он познакомил меня, с одним необычным человеком. Его зовут Платон. Он живёт на берегу моря, недалеко от «Витязя». Нет смысла сейчас рассказывать обо всём, что поведал мне, мой приятель, лучше самим увидеть. Тем более, он пригласил нас к себе. Как у тебя со временем, на завтра?

С тобой, дружище, хоть на край света!

А мы где, не краю света, что ли…?

В общем, завтра, часиков в семь утра, выедем…

«Гавань скитальцев»

Младенца давно было трудно, чем-то удивить. Но в этот раз, он действительно был, несколько обескуражен, и даже немного растерян. Он впервые увидел воочию произведения искусства, выводящие за рамки всего, что он знал, и предполагал в этом ключе. Отразить в камне то, что не осязаемо, и даже не чувствуемо, до поры до времени, даже в сознании, - есть величайшая форма олицетворения!

Неизвестно откуда, ему пришла в голову мысль: Это можно сравнить, пусть и далеко условно, с забытой на время, и воссозданной когда-то, «Техникой вуали». Такие мастера, как: Антонио Коррадини, Джузеппе Сомартино, Джованни Страцца, Джованни Мария Бенцони, Рафаэль Монти…, что воплотили в своих произведениях созерцательную парафразу «живого камня», в котором человек, мог находить удовлетворение, созерцанием покорения безжизненности природы… - Неким, оживлением «мёртвого материала» …, и восторгаться, величайшей возможностью искусства!

Здесь, на этой алее, стояли скульптуры перевоплощения. В своей визуальной анаграмме, они символизировали человеческие достоинства, и вместе с тем, его же пороки. Взгляд на одну, и туже скульптуру, с одной стороны..., и взгляд на неё же, - с другой, превращал наше сознание в подобие калейдоскопа, меняющего своё созерцание на противоположное, в зависимости от угла зрения, и предначертанном векторе осмысления, предлагающегося, самой надписью на постаменте. Мы видим то, что нам предлагается увидеть, и чувствуем, и осознаём всё, - в зависимости от преднамеренности нашего же, оценивающего всё и вся, разумения.

Но как?! Кто заложил в наш разум, эту противоречивую пантемиду?! Какой бог придумал это?! Бог, что, словно играет с нами, и ставит на грань безумия? Здесь всякое наше достоинство, с такой лёгкостью превращается в порок, что мы начинаем не верить своим глазам, и сомневаться в собственных, самых, казалось бы, устойчивых и монументальных убеждениях.

Скульптуры представляли собой, как будто бы однозначные образы, но только на первый взгляд. Ибо, каждая фигура, имела две надписи на противоположных гранях постамента. И смотря на фигуру с одной стороны, наше созерцание видело фигуру, в контексте и соответственно надписи. Ее смысл, чудесным образом менялся, при взгляде, с другой стороны. Это чудесное свойство нашего созерцания, говорило об одном, - все в этом мире, всегда соответствует нашему предвосхищению. И это справедливо, как в отношении эмпирических созерцаний, так и психологических. И всякий порок, может быть перефразирован нами, в соответствии контекста жизни, и контекста ежесекундного момента. Подобное чудо происходит часто в обыденной жизни, но не замечаемо нами, в силу наших убеждений. Убеждений, что, благодаря собственной крепости, и власти над нашим рассудком, определяют наш взгляд, и всякую трактовку.

Я снова вспомнил фильм "Полет над гнездом кукушки", где герой Джека Николсона, представляет на катере, своих коллег из психлечебницы, как профессоров медицины. И их лица, чудесным образом, преображаются на глазах, - в интеллектуальные!

Итак, всего скульптур, было десять. Но, полагаю, их могло быть и больше. Наверно художник выбрал самые очевидные пороки, и достоинства.

Тщеславие – Гордость

Снобизм – Самоуверенность

Жестокость – Твёрдость духа

Слабость – Благородство

Одержимость – Вера в силы

Хитрость – Остроумие

Чистоплюйство - Самоуважение

Глупость – Доблесть

Безрассудство – Отвага

Подобострастие – Любовь…

Эти скульптуры, были олицетворением нашего восприятия собственного внутреннего мира, и разоблачения самых устойчивых стереотипов нашего сознания. Они давали толчок, к размыванию граней, и пролагали пути, для нашего разума, в его преодолении всяких собственных границ. Им, кстати сказать, и создаваемых...

Что, - из чего, на самом деле, вырастает? Ведь, становиться очевидным, что каждая из выше обозначенных пар, есть суть отростки с одной ветви. Порок, и достоинство – плоды с одного древа, и даже более того, как выясняется, с одной ветви.

Да…, искусство способно, и не на такое…, подумал Младенец.

Хозяин этого «приюта», что находился на берегу моря, в живописнейшем месте, достойном кисти художника, был не стар, но и не молод. В его глазах отражалась вся скорбь, и вместе с тем, великое счастье, что присуще людям, живущим вдалеке от цивилизационных урбанистических джунглей, в которых «зверолюди», боролись за место под солнцем также, как делали это до того, во все века.

Они уселись в беседке украшенной резьбой, из которой открывался вид на залив. Да… Душевное равновесие, не образуется случайно, или спонтанно…, заметил Платон. Вы приехали отдохнуть, и набраться сил, в моём скромном приюте?

И это, тоже… Ответил Младенец.

Я хотел познакомиться с человеком, о котором говорят, пусть и, в узких кругах, но говорят с пиететом. Вы, как я слышал, поэт, писатель, философ, музыкант, и вот, как видно, ещё и скульптор?

Ну, это громко сказано… Люди склонны к преувеличениям. Я лишь люблю искусство, в его различных формах… впрочем, как многие на этой земле. Я живу здесь, совсем недавно, вместе со своей, самозабвенно любимой женой. С моей старой подругой, с которой знаком, с самого своего детства. И она теперь, стала уже, не просто моей женой, но и самой близкой родственницей…, хоть мы, и были, и остаёмся, совершенно разными людьми. Но когда люди общаются с самого детства, их головы, их души - настраиваются на общий лад, на общую полифонию «симфонии-жизни», и они срастаются своими разными, душевными «плавниками».

Ну, да хватит об этом…. Вернёмся к слухам обо мне, как о поэте, музыканте, и философе. Я имею потребность, а главное, обладаю определённой формой «душевного хамства», позволяющего мне, создавать нечто, что считаю достойным моего времени, и сил…, и заявлять о себе, пусть и шепотом. Многим настоящим художникам прошлого, и нынешнего времени, не доставало, именно этого свойства натуры, чтобы быть запечатлёнными в истории, как настоящие творцы. Характер… - Вот тот камень преткновения, который, как позволяет стать человеку, достойным…, так и опускает его, на самое дно.

Я сейчас, почему-то вспомнил, как ловил змею в лесу на склоне сопки, что южнее «Витязя» ... Как позже, мне сказала одна молодая женщина, склонная к мистицизму, что это был некий знак, некое предзнаменование в твоей жизни. И что у тебя, дескать, всё задуманное обязательно свершиться. Я ещё, тогда ответил с улыбкой; наверно, с большим трудом…, судя по тому, сколько сил я затратил на её ловлю!

Змея была очень красивой. Зелёный узор сеткой, по всей длине черные полоски, и ближе к голове, красные вкрапления. Я назвал её Мефистофель. И только гораздо позже, я понял смысл всего этого. Некоторые происшествия в жизни, что несут в себе, будто бы малозначительные смыслы, словно «кубики судьбы» олицетворяют - суть характер человека.

Я, действительно гнался за ней, с такой настойчивостью, с такой одержимостью, словно она символизировала собой, мою собственную, сакраментальную удачу. Я пару раз падал, во время этой охоты. Змея все не давалась, пытаясь на большой скорости уйти в лес. В конце концов, после нескольких неудачных попыток, я, все же, прижал ей к земле, и ухватил за голову.

Змея, через некоторое время, притворилась мёртвой. Да так надолго, что я действительно усомнился в ее живости. Но, на всякий случай оставил в стеклянной банке, плеснув немного воды, и бросив пучок травы, и оставив отверстие для воздуха. Ожила она, только через сутки, или около того. Я привёз её домой, и она прожила у меня на подоконнике, около двух месяцев. Я кормил её гусеницами, и выгуливал по подоконнику. А однажды, я случайно поймал в парке небольшую лягушку. И вот здесь произошло нечто, что заставило меня узнать больше о том, что это, за рептилия.

А было это, так: Закинув лягушку в банку, я стал наблюдать. И в какой-то момент, отвлёкся, буквально на несколько секунд, и когда вернулся к своему наблюдению, то увидел, что лягушка была мертва. Змея не могла её задушить, за столь непродолжительное время! Почувствовав сомнение, я заглянул в интернет, и по признакам, узнал, что змея эта, принадлежит к ядовитому виду, и называется "Тигровый уж". И что Японцы, даже выпускают сыворотку, от её яда. (Какова беспечность?!) Меня спасло только то, что её ядовитые зубы находятся, чуть глубже в глотке, чем у иных ядовитых гадов. Оказалось, что это одна из самых ядовитых змей Приморья!

Через два месяца, я выпустил ее в лесу, на «Русском острове». Эта змея, если подходить метафорично, и несколько мистично, символизировала достижение мною, своих целей. Этот случай показывал мне, что путь будет не легким, но цели будут достигнуты, и скорее всего, с лихвой.

Такова, одна из транскрипций, метафорического взгляда на некоторые происшествия в жизни каждого человека. Ничто, и никогда не происходит просто так. Надо лишь уметь расшифровать эти происшествия, и знаки, что преподносятся тебе…, и сделать правильные выводы. Хотя, и выводы здесь, не нужны. Понимать суть вещей, можно без всяких выводов.

Твой характер, есть суть твоя судьба... А подобные происшествия в жизни, лишь показывают тебе, кто ты есть. Без них, тебе не дано этого знать, как не дано заранее знать, как ты поведешь себя, в чрезвычайной ситуации…, как не дано заранее знать, как среагирует тот, или иной материал неживой природы, пред столкновением с огнём, или водой. Только опыт, может показать это.

Ты можешь познать себя, только через собственный поступок. Но способен ли ты, познать через это, свою судьбу? Лишь – отчасти... Судьба, вещь – многослойная. Ибо, она всецело, есть результат твоего врождённого характера…, и познать её, через один единственный поступок, всё равно, что судить о природном явлении, по одному, выбранному физическому критерию.

Другое дело, львиная доля наших поступков в жизни, есть результат наших архаических, укоренившихся заблуждений. Они, словно наросты на дне корабля, мешают находить сходу, правильный путь, меняя курс, и тормозя. А порой, твой «корабль», перегруженный такими заблуждениями, вообще теряет остойчивость, и проворачивается вверх дном!

Но дело здесь, не только в заблуждениях. Словно в «заплечном мешке», мы несём наши детские, и юношеские фантазии, через всю нашу жизнь. И, на самом деле, только из этого «мешка», мы достаём при случае, скарб нашего опыта, для принятия правильного решения, - здесь, и теперь.

Мало того, когда мы складывали их, в наш «заплечный мешок», мы не считали их простыми фантазиями…, и те "пчелы гордости", что рождались тогда в наших сердцах, жужжа, и жаля, питали наши души, «мёдом самоутверждения» …, пусть, и липового мёда.

Мне, на самом деле, было чем гордится тогда, и есть чем гордиться сейчас. И всё это, суть - пантемида моего счастья. Ведь счастье, у каждого - своё, не похожее на чужое. И я вполне допускаю, что на свете существуют «пантемиды счастья», гораздо величественнее моей, гораздо надёжнее, совершеннее, и тоньше…, но свою, - я не променял бы, ни на какую другую.

«Мёд нашего счастья», может быть накоплен, только в наших «ульях». И он наверно, не слишком сладок, а может быть и горек для других…, как порой, бывает горек для нас, мед из чужих ульев..., хоть мы, и часто грезим этим чуждым «мёдом счастья» …, полагая, в своих иллюзиях, что он будет для нас, самым лучшим.

Так вот, поступок. Мы стремимся к ясности нашей осознанности того, или иного поступка, как стремимся к ясности познания самой жизни, и мира. Но ясность осознанности, по большому счёту, не наступает никогда. Мы, до самой гробовой доски, будем плавать в своих убеждениях-заблуждениях, и они, лишь будут видоизменяться, приводя нас, на какое-то время, к неге очарования собственным сознанием.