Первооткрыватели. С чего начинался Газпром

Первооткрыватели. С чего начинался Газпром

Глава

Александр Александрович Марьинских

Вступление

Мое имя Александр Александрович Марьинских. Мне тридцать шесть лет.

Я родился в Тюмени. Вырос в посёлке Малиновский. Закончил школу, после учился в Югорском колледже, затем была армия. После армии поступил в Южно-Уральский государственный университет. Пока учился — работал на стройке каменщиком.

Руки помнят тяжесть раствора, запах цемента, мозоли, которые не успевали заживать до следующей смены. А зимой в морозы, в сильные морозы, когда двое шерстяных носков не спасали, я и мои напарники, мы брали утеплитель пенополистирол и проволокой приматывали к подошве обуви. Это была честная работа. Она научила меня одному: если взялся за дело — делай его так, чтобы не стыдно было показать. Было тяжело. Мне тогда исполнилось двадцать, опыта не было совсем. Бывали дни, когда хотелось бросить всё. Но именно тогда я понял одну вещь: если хочешь иметь то, чего не имеешь, нужно заниматься тем, чем не занимался.

Тогда я не думал, что эти слова станут моим правилом. Просто запомнил. Как запоминают запах — не специально, а потому что он въелся.

Затем переехал в Югорск. Работал преподавателем в том самом колледже, в котором учился сам. Вёл практику у студентов — учил их строительным дисциплинам. Учил тому, что сам умел. Стоял перед ними и видел себя десять лет назад: такого же, с пустыми руками и смутной надеждой, что всё получится. Потом ушёл в плиточники. Работал в ЛПУ МГ на третьей площадке. Три года. И снова руки в цементе, снова усталость в спине. Мне нравилась моя работа. Нравилось видеть результат своих трудов. Нравилось, что вечером можно отойти на шаг, посмотреть — и понять: это сделал я. И переделать уже нельзя, и незачем. Когда мне исполнилось тридцать три года, врачи поставили диагноз: артроз суставов кистей рук. Тяжело было принять то, что руки, которые кормят семью, начинают сдаваться раньше времени. Я понял, нужно менять профессию. И тут мне предложили стать инженером.

Я перешёл в строительный контроль. Сначала было страшно — новая профессия, новая ответственность. Но у меня было правило: то самое, которое я взял за основу, когда начинал заниматься чем-то новым. И я быстро втянулся.

Страх, если честно, никуда не ушёл. Просто стал тише. Иногда он поднимается снова — перед сложным стыком, перед спорным заключением, перед тем моментом, когда от твоего слова зависит, пойдёт дальше работа или встанет. Но я знаю: если боишься — значит, понимаешь, что делаешь. Равнодушные не боятся. Равнодушным всё равно, держит шов или нет.

Третий год я работаю инженером строительного контроля. Проверяю сварные соединения, качество нанесения изоляционного покрытия, участвую во входном контроле материалов для капитального ремонта. Слушаю гул соседних ниток. Этот гул — как дыхание. Труба живая, пока по ней идёт газ. И пока она живая, где-то горит плита, где-то работает котельная, где-то в доме тепло, потому что кто-то до меня не поленился, не срезал угол, не промолчал.

Говорят, три года — это мало. Но за это время я успел проверить тысячи стыков, побывать в десятках командировок, увидеть Север разным: злым, холодным, белым, тихим. И я понял: стаж не в годах. Стаж в том, сколько раз ты подошёл к трубе и понял, что шов держит.

Я живу в Югорске. У меня есть жена и дети. Когда я уезжаю в командировки, я оставляю их дома. И каждый раз, когда возвращаюсь, вижу, как они ждали. Это тяжело — быть далеко. Тяжело не потому, что холодно или устал, а потому, что жизнь там идёт без тебя. Дети растут без тебя. Жена решает всё сама. А ты — в вагончике, с фонарём, у трубы. И в какой-то момент ловишь себя на мысли, что ты нужен здесь, на трассе, но нужнее — там, дома.

Но я знаю: моя работа даёт им тепло. И тысячам других людей. Это помогает мне вставать каждый день и идти на трассу. Проверять стыки. Слушать гул. Думать о тех, кто был до меня.

Я не знал их лично. Я не стоял рядом с ними. Но когда я проверяю трубу, я слышу их. Они идут сквозь металл, сквозь время, сквозь холод. Они оставили после себя не имена — имена сотрутся. Они оставили швы. И моя работа — проверить, что эти швы ещё держат. Не для отчёта. Для них. Для тех, кто придёт после меня.

Я хочу, чтобы вы тоже их услышали.

Глава 1. Гул под ногами

Гул чувствуется даже через подошвы сапог. Левая и правая нитки — рабочие, по ним идёт газ. Средняя — моя. Она молчит. Я стою рядом и смотрю на бригаду сварщиков. Четыре палатки. В первой — варят корневой шов, во второй — заполнение, в третьей — облицовка. А в четвёртой монтажник обрабатывает готовое сварное соединение.

Палатки стоят над стыком, как маленькие дома. Внутри — тепло, свет, своя жизнь. Сварщик в брезентовом костюме, в маске. Искры сыплются вниз, шипят, гаснут в снегу. Это не огонь — это работа. Огонь тут вообще ни при чём.

Идёт капитальный ремонт. Через первую нитку сделали временный переезд из защитных плит — техника идёт по настилу, чтобы не повредить действующий газопровод. Здесь всё делается так, чтобы одна ошибка не стала последней. Не для отчёта — для людей.

Подхожу к стыку. Два конца трубы соединены, сварной шов выполнен отлично, все по операционной технологической карте. В планшете — проектная документация: диаметр, марка стали, глубина заложения. Всё соответствует требованиям. Я смотрю не на бумагу, а на металл. Бумага может соврать. Металл — нет.

Это моя работа. Строительный контроль — проверка качества выполненных работ на соответствие СНиПам, ГОСТам и сводам правил. Оформление актов. Я отвечаю за каждый стык. За то, чтобы газ пошёл по трубе, а не в землю. Чтобы не рвануло. Чтобы не убило.

Снимаю рукавицу, прикасаюсь к металлу. Холодный, гладкий. Но там, где прошла сварка, ещё чувствуется едва заметное тепло — живое, человеческое. Металл помнит. Помнит руку, которая её держала. Помнит человека.

Снег скрипит под ногами, мороз обжигает лицо, ветер сбивает дыхание. Моя нитка молчит. Но её молчание — не пустота. Это ожидание. Скоро здесь пойдёт газ. И тогда она заговорит на своём языке — ровно, глухо, на одной ноте. Так говорят трубы, когда через них идёт жизнь.

Рядом работают две другие. И в их гуле — они. Те, кто был до нас. Те, кто стоял на этой земле, когда здесь ещё не было труб. Без техники, без вагончиков, без связи. Только руки, лопаты и вера. И мороз под сорок. Они не знали, что однажды здесь будут три нитки, четыре палатки, планшеты, ГОСТы. Они просто делали свою работу. И делали её так, что через семьдесят лет по этой трубе всё ещё идёт газ.

Вечер. Гостиница в одном из посёлков на Крайнем Севере. Маленькая комната: кровать, тумбочка, стол, телевизор, который я не включаю уже третью неделю. За окном — тундра, снег, ветер. Ветер здесь не шумит, а гудит. Тот же гул, что и на трассе, только без металла.

В коридоре кто-то проходит, хлопает дверь. Потом тишина. Такая, что слышно, как работает холодильник у соседей. И как в трубе за стеной шумит вода. Я к этому привык. Но каждый раз, когда остаюсь один, понимаю: тишина в гостинице — не отдых. Это продолжение трассы, только в четыре стены.

Командировки давно стали частью жизни. Но каждый раз, когда я уезжаю, в груди остаётся что-то незакрытое. Жена остаётся с детьми. Я — за тысячи километров от дома. Звоню ей вечером. Голос в трубке — тёплый, родной. Она говорит, что всё хорошо, что дети уже спят. Я знаю: она не говорит всей правды. Не говорит, как устала. Как тяжело одной. Как скучает. Я слышу это в паузах, в голосе — он становится тише, когда она хочет скрыть усталость. И когда я кладу трубку, тишина в номере становится тяжелее любой работы на трассе.

Каждый отъезд — это выбор. И я его делаю. Не потому что хочу. Потому что надо. Потому что у меня нет другой работы, которая дала бы моей семье то, что она заслуживает. И потому что я знаю: там, где я стою, кто-то другой стоять не сможет так, как я.

Сажусь за стол. Планшет в руках — не для актов и не для графиков. Я ищу их.

Набираю в поиске: «Березово газ 1953».

Статьи, ссылки, чёрно-белые фотографии. На одной — тайга, буровая вышка, люди в телогрейках. Времени не осталось — только лица. Усталые, обветренные. Но в глазах — не сомнение. Не сомнение и не восторг. Что-то другое. Спокойствие людей, которые знают, зачем они здесь.

Быстрицкий, Пастухова, Добровольский, Ровнин. Фамилии, которые я раньше не знал. Но я чувствую: они были здесь. Стояли на этом снегу, дышали этим воздухом, мёрзли в этих палатках. У них не было ГОСТов и СНиПов. У них были руки и вера. Вера в то, что под этим снегом есть то, за чем они приехали.

Я читаю короткие строки в интернете: «Первое в Западной Сибири газовое месторождение». «Первый газ пошёл в 1953-м». Много лет прошло. А я всё равно сижу над этими строчками, как будто могу что-то дочитать между ними. Там, между строк, — не история. Там жизнь. Снег, ночи, разговоры у костра, кто-то не дожил. Их уже нет. А труба — есть.

Как они выдерживали?

Гостиничная тишина не давит — просто ждёт. Ждёт, когда ты останешься один на один с собой.

Ложусь на кровать. Смотрю в потолок. Вспоминаю трубу. Три нитки. Две работают. Моя молчит. Они тоже были далеко от дома. Только у них не было гостиниц. Были палатки, снег, вера — и ни одного документа, который бы гарантировал успех. Они не знали, получится или нет. Они просто шли.

Как они не сломались? Как не ушли?

Не знаю. Но они не ушли. И я, стоя на снегу, проверяя стыки, — я их продолжение.

Утро. Снова на трассе. Мороз, ветер, снег под ногами. Три нитки. Две гудят — я слышу их телом. Моя молчит.

Но когда-нибудь она загудит. И тогда я вспомню этот день. И тех, кто был до меня.

Телефон. Заметки. Одно слово: Березово.

Надеваю рукавицу. Проверяю следующий стык.

Глава 2. Человек, который перенёс вышку

Александр Григорьевич Быстрицкий

На планшете — чёрно-белая фотография. Потёртая по краям, с заломленным углом. Он стоит на фоне тайги. Молодой, худой, в телогрейке. Руки опущены, пальцы сжаты. Смотрит прямо в объектив. Не просит, не объясняет. Просто знает.

Рядом — другая. Он уже старый, седой, с орденами на груди. Сидит на лавочке в Тюмени, смотрит в сторону. В глазах тот же свет. Не погас.

Два снимка. Одна жизнь. Сорок лет между ними.

Я листаю дальше. Биография, даты, названия. Но за этими строчками — человек, который не боялся ошибаться. Который не боялся, что его уволят. Который просто знал, что надо делать, — и делал. Я хочу понять, откуда это берётся. Не в книгах, не в институтах. Раньше. В детстве.

Быстрицкий родился в 1911 году в селе Новая Водолага Харьковской губернии. В доме — пятеро детей, все спали на одной печи. Отец пахал от зари до зари, мать стирала, пряла, пекла хлеб. Жили бедно, но не жаловались. Жаловаться было некому и незачем.

С малых лет он знал: земля — не просто поле. В ней есть что-то, чего не видно глазами. Он часто уходил в поле один, ложился на траву, прижимался ухом к земле и слушал тишину. Не пустую. Ту, в которой есть обещание. Он ещё не знал, что это газ. Но чувствовал: под ним что-то есть. Глубокое, древнее, живое.

Отец будил его затемно: «Вставай, хлеб не ждёт». Он вставал, шёл за плугом, вдыхал запах свежевспаханной земли. Руки помнили тяжесть плуга, запах соломы на сеновале, холод утренней росы. Это была его школа. Не та, где буквы, а та, где руки. Я тоже проходил эту школу. Только на семьдесят лет позже, на стройке, с мастерком в руках. Разница — в десятилетиях. Сходство — в том, как после смены ноют пальцы и как вечером понимаешь: это сделал я.

В шестнадцать он ушёл из дома. Сначала уездное училище, потом Харьков, потом Киев. Денег не было — ехал на попутных подводах, ночевал в сёлах. Однажды его не пустили переночевать. Спал в стогу сена, смотрел на небо и думал: «Я выдержу. Я должен выдержать». Это стало его правилом на всю жизнь. Не громким. Не записанным. Просто въелось.

В 1937 году окончил Киевский горный институт. Диплом горного инженера. Мог бы работать где угодно — шахты, заводы, стройки. Но через четыре года началась война.

Штурман бомбардировщика. Южный фронт, 4-й Украинский, 3-й Белорусский. В кабине самолёта было холодно даже летом. Пальцы немели на штурвале. Однажды его самолёт подбили — он чудом выжил. Выбирался из горящей кабины, слышал, как свистят осколки. Не думал о смерти. Думал о том, что не успел сделать. В 1945-м штурмовал Кёнигсберг. Город пал. После этого он перестал ждать. Понял: жизнь не даёт времени на раздумья.

После войны остался в армии на несколько лет. Командовал полком. Демобилизовался. Мог бы остаться в Москве, но выбрал Сибирь. Не потому что хотел подвига. Потому что чувствовал: там, под тайгой, есть газ.

1948 год. Берёзово. Место, где нет дорог, тайга стеной, зимой слёзы замерзают на ресницах. Он стал начальником Березовской буровой партии. По ночам вода в кружке замерзала. Спали в одежде.

Два года он искал место. Изучал породы, смотрел карты, чувствовал землю. Ночью сидел при свете керосиновой лампы, чертил, считал. Пальцы дрожали от холода, чернила замерзали в чернильнице. Он отогревал их дыханием.

Зимой 1952 года он принял решение. Перенёс вышку на полтора километра от утверждённого места. Туда, где, как он чувствовал, газ есть. Не согласовал, не спросил. Просто взял и сделал.

Представляю, как он пришёл в контору — не в кабинет к начальству, а в ту самую, с печкой и столом. Принёс карту. Разложил. Показал: вот здесь, на полтора километра севернее, породы другие. Здесь газ. Начальник смотрит на карту, потом на него. Говорит: «Саша, ты понимаешь, что ты предлагаешь? У нас утверждённое место. У нас план. Ты хочешь, чтобы я подписал бумагу, что мы меняем точку? А если там ничего нет? Кто ответит?» Быстрицкий молчит. Он не умеет спорить. Начальник говорит: «Нет. Работаем там, где утверждено». Быстрицкий кивает. Забирает карту. Выходит. И через неделю переносит вышку сам.

Он знал, что это нарушение. Знал, что будет наказан. Но не мог иначе. Слишком долго ждал, слишком долго искал. Сказал бригаде: «Переносим вышку. Я отвечаю». И они перенесли. Я не знаю, что он чувствовал в ту ночь. Наверное, ничего особенного. Может быть, сидел у лампы, чертил, пил остывший чай. Может быть, вышел на улицу, посмотрел на небо. Может быть, просто лёг и уснул — потому что человек, который принял решение, спит спокойно. Я не знаю. Но я знаю, что он не спал бы, если бы не перенёс.

За это его сняли с Березовской партии и перевели на другой участок. Формально — за самовольство. Он не спорил. Сказал: «Хорошо». Собрал вещи, уехал.

Его не было на месте, когда 21 сентября 1953 года из скважины Р-1 ударил фонтан. Он работал за сотни километров от Берёзово. Узнал о фонтане через несколько дней. Не сказал ни слова. Просто сел, закрыл глаза и выдохнул. Он не плакал. Не смеялся. Он просто знал — его решение было правильным.

Вернулся в Берёзово весной 1954 года. Когда сошёл снег, когда дороги стали проходимыми. Подошёл к скважине, положил руку на трубу. Она была тёплой. Металл хранил тепло газа, который шёл из-под земли. Не сказал ни слова. Просто постоял, посмотрел на белую стену тайги и ушёл.

Я знаю это чувство. Когда проверяешь стык после сварки и кладёшь руку на металл. Он ещё тёплый — не от газа, от сварки. Ещё не остыл. И ты стоишь, держишь руку и понимаешь: вот здесь, в этом месте, металл соединился с металлом. И через год, через десять лет здесь пойдёт газ. Разница в том, что я проверяю то, что сделал другой. А он пришёл проверить то, что сделал сам. И то, что сделали другие, — по его слову.

1964 год — Ленинская премия. Высшая награда страны. Он участвовал в открытии восьми газовых и пяти нефтяных месторождений в Западной Сибири. Его имя вписано в историю. Он об этом не думал. Он думал о газе. О том, как его найти, как добыть, как сохранить.

24 апреля 1979 года. Тюмень. Он умирает, оставляя после себя систему, которая будет работать десятилетиями.

Он стоял в конторе, слушал приказ об увольнении, смотрел в окно на серую тайгу. Она дышала. Он чувствовал это каждой клеткой. И он остался.

Глава 3. Та, кто зарисовала момент

Таисия Никифоровна Пастухова

Перед глазами рисунок. Старый, выцветший, с заломленными углами. Бумага пожелтела, края обтрепались, на одном углу — тёмное пятно, похожее на след от воды. На нём — вышка, столб белого огня, снег. Линии неровные, дрожащие. В некоторых местах грифель ломался, и художница начинала линию снова — чуть выше, чуть правее, чтобы не потерять контур. Представляю её на том месте. Мороз, тайга, карандаш в руке, блокнот на коленях. Снег падает на бумагу, тает, оставляет мокрые точки. Она не обращает внимания на холод, на посиневшие пальцы, на потрескавшиеся губы. Она видит только огонь. Белый, живой, уходящий в небо, касающийся облаков. Она знает: если не запечатлеет это, детали исчезнут, останется только воспоминание.

Этот рисунок. В нём — её работа. Её профессиональный долг. Её вклад в общее дело. Её голос, застывший на бумаге.

Её звали Таисия Никифоровна Пастухова. Она была и.о. старшего геолога Березовской нефтеразведки. Не «девушка с блокнотом», не «помощница». Человек, который отвечал за геологическое сопровождение бурения. В акте от 22 сентября 1953 года её подпись стоит среди первых. Она была там, на скважине Р-1, когда ударил фонтан. И она была там после — все девять с половиной месяцев, пока боролись с фонтаном, пока отвели струю, пока зажгли газ, пока ждали, когда удастся задавить скважину.

Читаю её воспоминания. Она записала их в 2003 году, через пятьдесят лет. Назвала «Скважина-чудесница». Простые слова, без пафоса. Она пишет: «Борьба по укрощению фонтана продолжалась 9,5 месяцев. Сначала фонтанирующую струю отвели в сторону от устья скважины. Зажгли её во избежание скопления возможных тяжёлых углеводородов, так как состав газа был ещё не известен. Затем после длительных дополнительных работ скважину задавили глинистым раствором и установили репер». Сухие строки. За ними — месяцы холода, страха, работы.

Она родилась на Урале, в рабочей семье. Дом деревянный, низкий потолок, зимой окна замерзали. Она дышала на стекло, чтобы увидеть улицу. Отец работал на заводе, мать вела хозяйство. В семье говорили мало, работали много. С раннего детства она знала, что такое ответственность. Нянчила младших, ходила за водой, помогала матери. Но внутри неё жило другое. Она не хотела сидеть дома. Она хотела видеть мир. Она хотела знать, что скрыто под землёй.

Я представляю, как она говорила отцу, что хочет быть геологом. Он усмехнулся: «Ты же девушка. Геолог — это для мужчин». Она не спорила. Уехала в Свердловск. Поступила в горный институт. Училась наравне с мужчинами, жила в общежитии, ела хлеб с водой. По ночам сидела в библиотеке при керосиновой лампе, читала книги по геологии, запоминала названия пород, училась читать карты. Было трудно, но не жаловалась. Вернулась с дипломом. Отец молчал. Но она видела его глаза.

Не знаю, было ли так на самом деле. Никто не знает. Но я представляю это — потому что знаю, как это бывает. Как смотришь на отца и ждёшь, что он скажет. И как он молчит. И как это молчание значит больше слов.

1952 год. Её отправили в Берёзово. Самолёт летел над тайгой — часы, потом дни. Внизу — бесконечный лес. Ни огней, ни дорог. Только тайга. Не знала, где они сядут. Не знала, что её ждёт. Потом лодка по реке. Холодная вода, ветер, комары — тучами. Сидела на доске, смотрела на берег. Потом пешком. Тропа через болота. Сапоги вязнут в грязи. Идёт, смотрит под ноги, чтобы не упасть. Слышит, как за спиной тяжело дышат другие. Идёт. Чувствует, как ноги немеют от холода, как ветер сбивает дыхание.

Когда вышла из машины, тайга стояла стеной. Мокрой, тёмной, бесконечной. Ветер с реки, леденит шею. Пахнет хвоей и болотом. А потом увидела вышку. Кривую, ржавую, железную. Стояла среди тайги как дерево, выросшее из ниоткуда. На душе стало спокойно. Это её место.

Мужчины сначала не воспринимали её всерьёз. Молодая, хрупкая, с тонкими руками. Смотрели с усмешкой. «Сиди в палатке, бумажки заполняй». Слышала это каждый день. За спиной, ночью, когда думали, что она спит. Не спорила. Не доказывала. Просто работала.

Вставала раньше всех. Пока мужчины ещё спали, она уже сидела у вышки, записывала показания, сверяла данные. Заваривала чай, ставила на печку кастрюлю с водой. Не говорила им: «Смотрите, я делаю больше вас». Просто работала. Сначала не замечали. Потом привыкли. Потом перестали удивляться. Стала частью их мира.

Работала ночами. Когда мужчины расходились по палаткам, оставалась у вышки. При свете керосиновой лампы, в тишине, которую нарушал только ветер и гул механизмов. Куталась в телогрейку, перечитывала записи. Пальцы коченели, дышала на них, но не останавливалась. Знала — ошибиться нельзя. Если ошибётся — газ не найдут. И всё будет зря.

В письмах домой не жаловалась. Писала матери: «У меня всё хорошо. Погода холодная, но привыкла. Кормят нормально. Работа интересная». Не писала, что ночью плакала в подушку. Что хотелось сдаться. Что чувствовала себя чужой среди этих людей. Просто запечатывала конверт дрожащими руками.

Она искала газ. Не потому что приказали. Не потому что работа. Искала, потому что чувствовала. Знала, что он есть. Где-то под этой мёрзлой землёй, среди вечной мерзлоты, под слоем глины и песка — он ждал. Чувствовала это. Не могла объяснить словами — просто знала. Так же, как знала, что утром взойдёт солнце.

21 сентября 1953 года. Обычный день. Стояла у буровой, записывала глубину. Блокнот в руках, карандаш, ветер. Не ждала ничего особенного. Ветер дул с реки, холодный, сырой. Поправила воротник телогрейки, записала очередную цифру. Механизмы гудели где-то внизу. Сделала шаг, чтобы проверить показания манометра.

Дрожь. Сначала лёгкая, будто кто-то тронул за плечо. Замерла. Подняла голову. Прислушалась. Земля качнулась. Почувствовала это через подошвы сапог. Будто кто-то снизу толкнул. Строчка в блокноте поплыла. Не поняла, что это. Подумала, что показалось. Но земля качнулась снова.

Потом — звук. Глухой, низкий, шёл откуда-то снизу. Не взрыв, не гром. Как будто зверь проснулся и зарычал. Из скважины вырвался белый столб. Живой. Двигался, клубился, расширялся у основания. Казалось, накроет их всех. Запах — тяжёлый, сладковатый, с примесью серы. Смешался с воздухом, осел на языке. Вдохнула — и качнуло, голова закружилась, в ушах зазвенело.

Побежала. Не знала куда, зачем. Просто побежала. Упала. Не почувствовала боли. Посмотрела на огонь — взметнулся, белый, почти прозрачный. Глаза слезились, щурилась, смотрела сквозь слёзы. Огонь казался двойным. Плакала. Не от страха — от того, что видит это. Своими глазами. Рождение чего-то огромного.