Музыка, которой нет

— Есть ещё кое-что, — сказала Ева. — Соня помнит, что Павел передал ей письмо для тебя. Она отказалась быть посредником и вернула.

— Какое письмо?

— Не знает. Возможно, оно осталось у Ларисы.

Лев позвонил матери.

Лариса ответила не сразу.

— Ты в Таллине? — спросила она.

— У тебя есть письмо Павла мне?

Пауза.

— Есть.

— Почему не отдала?

— Потому что он написал его после того, как исключил тебя из завещания. Я считала письмо способом заставить тебя принять решение, в котором тебя не спрашивали.

— Ты прочитала?

— Да.

— Это было адресовано мне.

— Я знаю.

— Отправь сегодня.

— Я привезу лично.

— Нет. Скан сейчас, оригинал потом.

— Лев…

— Не решай, когда я готов.

Лариса молчала.

— Хорошо, — сказала наконец.

Через десять минут пришёл файл. На первой странице стояло:

«Сын,

я оставил твоё имя вне завещания не потому, что считаю тебя неспособным. Я сделал хуже: решил, что обязан освободить тебя от выбора, который сам не сумел сделать…»

Лев закрыл документ.

— Не можешь? — спросила Ева.

— Могу. Не сейчас.

— Хорошо.

— Ты не спросишь почему?

— Нет.

Он положил телефон экраном вниз.

— Побудь здесь.

Ева села у другого края стола. Они не разговаривали. Рина в соседней комнате перематывала ленту, и старый механизм равномерно щёлкал.

Лев не читал письмо.

Но впервые не выключал человека рядом, чтобы сохранить право на паузу.

ГЛАВА 29. Лариса и Инга

Лариса приехала на следующий вечер.

Она вошла в студию с маленьким чемоданом и тубусом для документов. Увидев Рину, остановилась.

— Вы постарели, — сказала Рина.

— Вы тоже. Просто удачнее.

Они не обнялись.

Лев понял, что женщины знакомы намного лучше, чем говорили.

— Когда вы виделись? — спросил он.

— На похоронах Инги, — ответила Лариса.

— Ты говорила, что не знала, где она жила.

— Не знала до 2019 года.

— Ещё одна точная ложь.

— Да.

Лариса поставила тубус на стол.

— Поэтому я приехала. Не только с письмом.

Внутри лежали фотографии и дневник в синей обложке. На первой фотографии Лариса и Инга сидели на ступенях Valgus в 1993 году. Между ними — Павел, смеющийся чему-то за кадром.

— Вы были подругами? — спросил Лев.

— Сначала, — сказала Лариса. — Я переводила тексты для её первого альбома. Павел снимал музыкальный фильм. Мы втроём думали, что честность спасёт от обычной ревности.

— Не спасла, — заметила Рина.

Лариса посмотрела на неё.

— Ты всегда умела быть точной, когда боль не твоя.

— Моя тоже была.

Рина вышла, закрыв дверь.

Лариса открыла дневник.

— Павел любил Ингу до меня. Потом сказал, что выбрал меня. Через год снова поехал к ней. Я узнала, когда была беременна тобой.

Лев не перебивал.

— Инга не знала о беременности. Когда узнала, разорвала отношения. Мы встретились. Я ожидала врага, а она принесла мне записи, на которых Павел обещал ей уйти. Не для мести. Чтобы я решала с фактами.

— Ты осталась.

— Да. Он признался, пошёл на терапию, несколько лет был хорошим мужем. Потом в его жизни появилась Соня — дочь Виктора и сестры Инги. Павел увидел, как Волков обращается с ней, и начал помогать. Через помощь вернулась Инга. Не как любовница сначала. Как человек, с которым он разделял тайну.

— А потом?

Лариса провела пальцем по фотографии.

— Потом границы снова стали размыты. Я не знаю, были ли они физически вместе. Для брака иногда достаточно, что самое важное происходит не с тобой.

— Поэтому ты ненавидела Соню?

— Нет. Я ненавидела, что ребёнок стал оправданием любого обмана. Соня не виновата.

— Ты помогала ей после пожара?

— Один раз. Передала Инге документы и деньги. Павел попросил. Я согласилась при условии, что он больше не будет знать адреса.

— Но потом он встречался с ней в 2021-м.

— Узнала после его смерти.

Лев открыл дневник на странице, отмеченной закладкой. Почерк Инги был крупным:

«Лариса сказала, что любовь, которая требует исчезновения третьего человека, не является большой. Она просто плохо умеет считать. Я злилась, но запомнила».

Следующая запись:

«Лев прислал музыку к фильму. Он пишет паузы лучше Павла. Возможно, потому что вырос среди наших недосказанностей».

Лев закрыл дневник.

— Почему ты хранила это?

— Инга отдала перед смертью. Сказала: если ты однажды будешь искать только вину Павла, покажи, что мы тоже принимали решения.

— Она опять написала мне роль.

— Да. Мы все это делали.

Лариса вынула оригинал письма Павла.

— Я прочитала и спрятала. Это было моё решение. Не его. Я думала, защищаю тебя от очередной режиссуры. На самом деле лишила информации.

— Ты можешь перестать объяснять защитой всё, что делаешь без согласия?

Лариса побледнела.

— Постараюсь.

— Не «постараюсь» в смысле «пока страх не станет сильнее».

— Тогда скажу иначе: я больше не буду получать твои медицинские документы. Сегодня исправила контактное лицо. И не буду передавать их никому без твоей просьбы, даже если считаю решение опасным.

— А если я действительно рискую?

— Скажу. Позову помощь, если есть непосредственная угроза. Но не буду тайно строить твою жизнь.

Лев долго смотрел на неё.

— Спасибо.

Лариса выдохнула, но не улыбнулась.

— Это не прощение?

— Нет.

— Хорошо.

Она училась.

Вечером они втроём ужинали в маленьком кафе. Разговор несколько раз проваливался в молчание. Лариса не заполняла его рассказами о детстве Льва. Ева не сглаживала неловкость. Лев не уходил.

После ужина мать отдала ему письмо.

— Я буду в гостинице до утра, — сказала она. — Если захочешь спросить. Если нет — уеду.

— Я прочитаю сегодня.

— Это не обещание мне.

— Нет. Решение себе.

Лариса кивнула и ушла.

Лев остался с конвертом в руках. Ева стояла рядом.

— Ты можешь не быть при чтении, — сказал он.

— Могу.

— И можешь остаться.

— Могу.

— Останься в соседней комнате.

— Хорошо.

Он не просил держать его за руку.

Но впервые заранее сказал, где хочет найти её после.

ГЛАВА 30. Письмо сыну

Лев читал письмо в контрольной комнате Valgus.

За стеклом Ева сидела у рояля и не играла. Он видел её профиль, движение руки по крышке, но не слышал. Аппарат лежал рядом с конвертом.

Почерк Павла был неровнее, чем в ранних записях.

«Сын,

я оставил твоё имя вне завещания не потому, что считаю тебя неспособным. Я сделал хуже: решил, что обязан освободить тебя от выбора, который сам не сумел сделать.

Когда узнал о твоём слухе, испугался, что “Люмен” станет для тебя ловушкой. Ты бы принял его из злости, чтобы доказать мне, что можешь. Я решил убрать возможность. Это звучало как забота, пока Мира не спросила, почему я снова называю чужую свободу риском.

Я не вернул долю. К тому времени конструкция завещания держалась на шести именах, и я боялся менять. Это трусость, а не юридическая необходимость.

Музыку Инги я оставил не тебе, потому что она не вещь отца сыну. Но я попросил её предусмотреть твоё участие. И здесь снова решил за тебя.

Если откажешься — это не будет поражением. Если согласишься — не будет доказательством любви ко мне.

Есть ещё то, что я не сказал о слухе. Я знал риск раньше твоего рождения. Лариса не знала. Потом узнала и тоже молчала. Я боялся, что ты не выберешь музыку. Но человек не выбирает свободно, если у него украли часть цены.

Я люблю тебя. Эта фраза не исправляет ничего из перечисленного. Я пишу её не как оправдание, а как факт, который должен существовать рядом с другими фактами.

Павел».

На обороте была приписка:

«Третья коробка у Рины — не моя. Инга оставила её тебе. Открывай только если музыка перестанет быть разговором со мной».

Лев перечитал последнюю строку.

Потом ещё раз весь текст.

Он ждал гнева, но первым пришло облегчение. Отец назвал трусость трусостью. Не «сложным решением», не «необходимостью ради безопасности». Это было мало и поздно. И всё равно меняло форму памяти.

Лев включил аппарат и постучал в стекло.

Ева вошла.

— Хочешь говорить? — спросила она.

— Не знаю.

— Могу сидеть.

— Сядь.

Она выбрала стул напротив.

— Он написал, что любил меня, — сказал Лев. — И сразу добавил, что это ничего не исправляет.

— Похоже, чему-то научился.

— Перед смертью. Очень своевременно.

— Да.

— Я хочу злиться сильнее.

— Почему?

— Потому что если признаю, что письмо помогает, будто прощу всё остальное.

— Помощь и прощение — разные вещи.

— Ты всегда знаешь формулировку?

— Нет. Иногда просто медленно отвечаю.

Лев протянул письмо.

— Прочитай.

— Ты уверен?

— Да.

Ева читала долго. На середине её лицо изменилось, но она не остановилась.

— Что? — спросил он.

— Фраза про украденную цену.

— Почему?

— Павел знал, что делает это. Не только с тобой.

— С тобой тоже.

— Да.

Лев взял письмо обратно.

— Он попросил не открывать третью коробку, пока музыка не перестанет быть разговором с ним.

— Перестала?

— Нет.

Ева кивнула.

— Тогда не открываем.

— Рина считает, что я должен.

— Рина оставила условие. Ты определяешь момент.

— А если момент никогда не наступит?

— Коробка останется закрытой.

Он посмотрел через стекло на рояль.

— Я не знаю, как писать музыку не ему. Даже когда хотел доказать матери, публике, себе — в конце всегда спорил с Павлом.

— Начни не с музыки.

— С чего?

— С того, что слышишь сейчас.

Лев прислушался. Через аппарат доносилось шипение кондиционера, далёкий трамвай, дыхание Евы, щелчок старого реле.

— Плохая студия, — сказал он.

— Отлично. Запиши плохую студию.

— Это твой метод терапии?

— Я не терапевт.

— К счастью.

Он включил диктофон. Записал минуту комнаты без рояля. Потом попросил Еву пройти по коридору, открыть дверь, вернуться. Она сделала. Не красиво. Не символично. Просто шаги, дверь, воздух.

Лев слушал запись и не думал, понравилась бы она отцу.

Всего несколько секунд.

Но именно тогда понял: третью коробку можно открыть не после того, как разговор с Павлом закончится навсегда.

Достаточно, чтобы хотя бы одна нота появилась не как ответ ему.

— Завтра, — сказал он.

— Что завтра?

— Откроем коробку.

— Ты уверен?

— Нет.

— Это подходит.

Он улыбнулся.

Ева встала, чтобы уйти, но Лев коснулся её запястья.

— Можно ещё попросить?

— Да.

— Не уходи в гостиницу сейчас.

Она посмотрела на его руку. Он убрал её, оставляя выбор.

— Останусь, — сказала Ева.

Они сидели в студии до утра. Не целовались. Не обещали. Записывали двери, трамваи и редкий снег, ударяющий в окно.

Музыка начиналась с мира, который не спрашивал Павла, достоин ли он звучать.

ГЛАВА 31. Адрес Павла

В письме Павла был указан адрес, которого Лев не знал.

Склад на окраине Ладожска. Ячейка 318. Оплата продлена до конца года.

Мира проверила договор и согласилась поехать вместе. Ева осталась в «Люмене»: письмо адресовалось Льву, а её присутствие не требовалось для безопасности.

Ячейка открылась обычным кодом — датой рождения Льва. Внутри стояли четыре коробки, велосипед и детский стул.

— Я ожидал сейф, — сказал Лев.

— У Павла иногда были простые тайники, — ответила Мира.

В первой коробке лежали школьные тетради Льва. Во второй — программы концертов Инги. В третьей — письма, которые Павел не отправил сыну. Большинство были бытовыми.

«Твоя мать говорит, ты не ешь перед занятиями».

«Я купил билеты, но не знаю, придёшь ли».

«Ты сердишься правильно. Я всё равно не умею начать».

Лев читал и злился на каждую строку. Отец мог позвонить. Вместо этого складывал заботу в коробку, где она никого не достигала.

В четвёртой лежали документы о «Люмене» и список выплат после пожара. Напротив имени Евы стояла сумма медицинской помощи через анонимный фонд. Напротив Майи — деньги, которые семья отказалась принять. Напротив Даниила — оплата лечения после ожогов. Павел поддерживал людей так, чтобы они не знали источник.

— Он считал тайную помощь чистой, — сказала Мира.

— И сохранял квитанции, чтобы видеть себя хорошим.

Под документами был конверт без имени. Внутри — фотография Льва на школьном концерте. Павел стоял в дальнем углу зала, почти за дверью.

— Он всё-таки пришёл, — сказал Лев.

— Ты знал?

— Нет.

Он хотел почувствовать тепло. Вместо этого пришла злость: отец снова выбрал присутствие без риска быть замеченным.

Лев забрал письма и фотографию. Документы передал Мире. Велосипед отдал на благотворительность, стул оставил — на нём он сидел у рояля в пять лет.

— Для чего? — спросила Мира.

— Не знаю. Возможно, выброшу позже.

На обратном пути он позвонил Еве.

— Нашёл адрес, где Павел хранил всё, что не решился отдать.

— Хочешь рассказать?

— Да. Но не сейчас целиком.

— Хорошо.

— Там есть сведения о твоём лечении.

Ева замолчала.

— Передай следствию. Копию мне — только медицинскую часть и источник денег.

— Сделаю.

Лев посмотрел на детский стул в багажнике.

Адрес Павла не открыл новую тайну пожара. Он показал более обычное преступление близости: человек мог годами готовить правильные слова и так и не решиться войти с ними в комнату.

ГЛАВА 32. Ключ Евы

Третья коробка содержала не плёнку.

Внутри лежали ключ, фотография пианино в «Люмене» и короткая записка Инги:

«Лев,

если ты открыл это, значит, хотя бы раз остановился не потому, что проиграл. Ключ от шкафа Матвея. В 2008-м его спрятала Ева. Я знаю не от Павла. Соня сказала мне в машине. Она видела, как Ева положила ключ в пианино, но решила не возвращаться. Не делайте из этого одного виновного. Однако не оставляйте тайной».

Лев прочитал вслух.

Ева стояла у стены. Она знала содержание до последней строки ещё до того, как он закончил.

— Соня видела, — сказала она.

— Да.

— И знала все эти годы.

— Похоже.

Ева смотрела на ключ. Это был не тот маленький ключ с биркой, который она спрятала в семнадцать. Тот нашли после пожара. Этот принадлежал другому шкафу — Матвея, возможно, хранилищу кассеты. Но Инга связала предметы намеренно, будто хотела, чтобы старое признание открыло новое место.

— Ты уже сказала мне, — произнёс Лев.

— Не всем.

— Теперь придётся.

— Да.

Рина включила видеосвязь с «Люменом». В комнате собрались Мира, Артём, Костя, Андрей и Даня. Майя подключилась из Архангельска. Соня слушала без камеры; её имя отображалось как «Анна».

Ева сидела перед микрофоном. Лев занял место сбоку, не касаясь её.

— В ночь пожара Соня дала мне ключ от шкафа с плёнкой, — начала Ева. — Я должна была передать Павлу, если появится Волков. Я спрятала ключ в пианино до начала показа.

Даня резко поднял голову.

— Зачем?

— Хотела, чтобы Соня заметила, что не может распоряжаться мной только как человеком со слухом. Ревновала. Злилась. Думала вернуть через несколько минут.

— Но начался пожар, — сказал Андрей.

— Да.

— Ты говорила, что забыла, — произнесла Мира.

— Солгала.

Даня встал и вышел из кадра. Через секунду хлопнула дверь.

Ева продолжила:

— Плёнку нашли позже. На ней не было нападения Матвея. Я не знаю, изменил бы ключ события. Но я скрывала намерение восемнадцать лет. Это влияло на то, как мы понимали действия Сони и Павла.

В динамиках было слышно дыхание.

Соня заговорила первой:

— Я видела.

Ева закрыла глаза на секунду.

— Почему не сказала?

— Потому что сама не вернулась за ключом. Я решила, что плёнка не важнее того, чтобы вывести запись Матвея. Потом всё началось. В машине сказала Инге, а Павлу — нет. Боялась, что он сделает тебя виноватой и перестанет видеть собственное решение заставить нас продолжать показ.

— Ты защищала меня?

— Нет. Я защищала версию, в которой одна ошибка не объясняет весь пожар.

Даня вернулся. Лицо было мокрым, но голос ровным.

— Если бы ключ оказался у Павла раньше, он мог остановить показ.

— Мог, — сказала Ева.

— Или полез бы за плёнкой, — добавила Соня. — Мы не знаем.

— Я хочу злиться, — сказал Даня.

— Злись, — ответила Ева.

— Не разрешай мне.

— Хорошо.

Он выключил камеру, но остался в звонке.

Майя наклонилась к экрану.

— Ключ в коробке не тот?

— Нет, — сказала Ева. — Это ключ Матвея.

— От чего?

Рина показала фотографию. На обороте Инга написала: «Шкаф с серой дверью. Не в кинотеатре. Там, где Олег слушал пожар после пожара».

Артём побледнел.

— У отца был гараж у старой пожарной части. После увольнения он держал там магнитофоны и кассеты с радиопереговорами.

— Гараж продали, — сказала Мира.

— Не тот. Он арендовал склад под чужой фамилией. Я нашёл квитанции после его смерти, но не понимал адрес.

Костя увеличил фотографию пианино.

— На зеркальной панели видна табличка за спиной Инги.

Майя приблизилась к экрану.

— Это номер пожарной части. И отражение дорожного знака.

— Можешь восстановить? — спросила Мира.

— Нужен оригинал снимка.

Рина передала фотографию Косте для сканирования. Он работал молча, избегая смотреть на Майю в окне связи.

Ева заметила это, но не спросила.

Когда разговор закончился, Соня попросила остаться на линии с Евой вдвоём.

— Я не прощаю тебя сейчас, — сказала она.

— Понимаю.

— И не хочу, чтобы твоё признание стало сценой искупления в фильме Дани.

— Не станет без твоего согласия. И моего.

— Хорошо.

— Мне жаль.

Слова дались тяжело, потому что Ева редко произносила их. Но сейчас они не требовали от Сони утешить её.

— Мне жаль, что я сделала тебя объектом своей ревности в момент, когда ты пыталась выжить.

Соня молчала.

— Я услышала, — сказала наконец. — Этого достаточно на сегодня.

Связь прервалась.

Ева сидела неподвижно. Лев не подходил, пока она сама не повернулась.

— Я хочу, чтобы ты остался, — сказала она.

Он сел рядом.

— Ничего не говори.

Лев снял аппарат.

Не как отказ слышать.

Как согласие разделить тишину, которую она выбрала сама.

ГЛАВА 33. Шесть голосов

В Ладожск они вернулись через сутки.

На вокзале Еву встретил не кто-то из друзей, а официальный автомобиль следственного управления. После обнаружения ключа Матвея дело о пожаре расширили: теперь следователям нужно было заново зафиксировать показания всех шестерых, находившихся в «Люмене» в 2008 году.

— Отдельно, — сказала Мира. — Никакого общего обсуждения до протоколов.

— Мы уже обсуждали восемнадцать лет, — ответил Андрей.

— Именно поэтому отдельно.

В комнате для допросов не было ничего, кроме стола, трёх стульев и камеры. Ева смотрела на красный индикатор и вспоминала кассетный магнитофон Павла. Тогда её заставляли слушать. Сейчас просили говорить.

— Расскажите с момента передачи ключа, — сказал следователь.

Она рассказала. Без слов «просто», «случайно» и «я была ребёнком». Назвала ревность, время, место, ложь после пожара. Следователь несколько раз уточнил, могла ли задержка повлиять на эвакуацию.

— Не знаю, — отвечала Ева. — Ключ открывал шкаф с плёнкой, не выход. Но Павел мог изменить решение о показе, если бы получил его раньше.

После неё вошёл Даня. Через матовое стекло Ева видела только силуэт. Он говорил почти два часа.

Костя вышел бледным. Андрей — злым. Мира держала спину прямо, но забыла папку на стуле и вернулась за ней. Соня давала показания по защищённой связи из другой страны. Шестым был Артём — не участник показа, но свидетель разговора Олега и Павла после пожара.

Вечером им разрешили собраться в старой репетиционной комнате. Никто не садился на прежние места. Даня стоял у окна.

— Я думал, что ключ был у Сони, — сказал он. — Все эти годы думал, что она ушла с плёнкой и оставила нас искать.

— Она ушла с другой записью, — сказала Мира.

— Знаю. Факт не отменяет чувство.

Ева кивнула.

— Нет.

— Я хотел, чтобы ты была безупречной, — продолжил Даня. — Тогда можно было считать, что хотя бы один из нас не сделал ничего, за что стыдно.

— Не была.

— Теперь вижу.

Он не произнёс «прощаю». Ева была ему благодарна.

Костя положил на стол шесть карточек. На каждой написал одно предложение из показаний:

Мира: «Я поняла, что дверь запирается, но решила, что Артём уже сообщил отцу».

Ева: «Я спрятала ключ, потому что хотела быть замеченной».

Костя: «Я продолжал снимать после первого запаха дыма, потому что боялся испортить фильм».

Андрей: «Я сказал всем, что Соня вышла через сцену, хотя только надеялся».

Даня: «Я включил проектор после угрозы Кадина, потому что верил: запись важнее риска».

Соня: «Я знала о ключе и не вернулась, потому что решила одна, какая улика важнее».

— Это не список виновных, — сказал Костя. — И не список оправданий.

— Тогда зачем? — спросил Андрей.

— Чтобы не дать кому-то снова выбрать один голос и назвать его причиной всего.

Мира разложила карточки в круг.

— Волков организовал давление. Кадин поджёг и ударил Матвея. Это не исчезает из-за наших решений.

— Но наши решения тоже не исчезают из-за их преступления, — сказала Ева.

Соня оставалась на связи без камеры.

— Я не хочу общего заявления, — произнесла она. — Не хочу, чтобы из шести признаний сделали красивый текст о коллективном исцелении.

— Не сделаем, — сказал Даня.

— Ты особенно.

Он закрыл глаза.

— Согласен.

— И ещё. Ева, не превращай моё возможное прощение в цель своей работы.

— Не буду.

— Я пока не знаю, будет ли оно.

— Понимаю.

— Хорошо.

Связь закончилась.

Лев ждал Еву в аппаратной. Он не входил на встречу: это была история шестерых, а не его право как сына Павла.

— Как прошло? — спросил он.

— Никто не стал лучше за один вечер.

— Значит, честно.

Ева села у пульта. На экране оставалась новая партитура. Пауза перед последними тактами была открытой.

— Даня злится, — сказала она.

— Ты ожидала другого?

— Нет. Всё равно больно.

— Мне жаль.

Ева посмотрела на него.

— Сейчас это правильно.

Лев кивнул. Не спросил, означает ли её признание, что между ними можно двигаться дальше. Он просто включил запись шагов из Valgus.

Шесть голосов не слились в хор.

Каждый остался отдельной дорожкой.

И впервые это не выглядело поломкой.

ГЛАВА 34. Комната свидетелей

Мира запретила называть встречу репетицией показаний.

— Мы не согласовываем версии, — сказала она. — Каждый говорит только то, что помнит сам. Остальные не исправляют. Вопросы — после записи.

Они сидели в малом зале «Люмена» на расстоянии нескольких кресел друг от друга. Камера стояла на сцене. Две дорожки звука писались параллельно, третья фиксировала временной код. Ева проверила уровни и села рядом с Львом, но не как участник той ночи — как человек, отвечающий за запись.

Первой говорила Мира.

Она помнила запах мокрой одежды, потому что перед пожаром шёл дождь. Помнила, как Соня держала металлическую коробку и повторяла, что фильм нужно показать до прихода отца. Помнила Артёма у служебной двери, хотя официально его в здании не было. Не помнила, кто первым закричал о дыме.

Костя помнил свет.

Не лица. Белую вспышку в проекционной, отражение человека в стекле, красный шарф Сони, который потом нашли у лестницы. Он сказал, что сделал несколько кадров уже после начала дыма, но Павел забрал плёнку.

Андрей помнил голос Матвея по внутренней связи:

— Не в зал. К боковому выходу.

Потом другой мужской голос приказал выключить запись. Андрей восемнадцать лет считал, что это Олег Белов. Теперь не был уверен.

Даниил говорил дольше всех. Он устанавливал камеру, спорил с Соней, хотел получить красивый финал. Когда она сказала, что беременна, он подумал, что это способ остановить спор. Не поверил сразу. Эти слова он произнёс без попытки смягчить.

Ева смотрела на индикаторы и не поднимала глаз.

Когда пришла её очередь, она пересела на сцену.

— После первого хлопка у меня зазвенело в ушах, — сказала она. — Я решила, что перегрузилась колонка. Вместо того чтобы выйти, пошла к пульту. Соня дала мне ключ и сказала: «Если я не вернусь, отдай Павлу». Я спрятала его в корпус пианино. Не потому, что забыла. Потому что услышала Павла в коридоре и испугалась, что ключ предназначен против него.