Эссе и пьесы

Итак, момент, когда герой мог молча оставить у швейцара «ключ 342-ой и покинуть в ту же ночь город, страну, материк, полушарие и весь земной шар» упущен, он нарушил данное себе обещание сберечь невинность малютки и вступил с ней в половую связь. Налицо «воплощение долголетней мечты». У его малолетней любовницы «курносое веснущатое личико» и «тело бессмертного демона в образе маленькой девочки». Он поступил «неосторожно, глупо и подло», и все что ему остается – искать себе оправдания. И он их находит в римском праве, согласно которому «лицо женского пола может вступать в брак в двенадцать лет; позже этот закон был одобрен церковью и до сих пор сохраняется, без особой огласки, в некоторых штатах Америки». Казалось бы, нет причин себя казнить, и он по его словам только следует за природой. Тогда «откуда же этот черный ужас, с которым я не в силах справиться? – вопрошает он себя и далее: - Лишил ли я ее девственности? Милостивые государыни, чуткие госпожи присяжные: я даже не был ее первым любовником!». О том, кто и как ее совратил, она сама рассказала, поедая в постели «пресно-мучнистые бананы, подбитые персики, да весьма вкусные картофельные чипсы». В то же время детская непосредственность в ней прекрасно уживается с расчетливостью: после того как они продолжили путь, она многозначительными выражениями боли доведя героя до ощущения «томительной, мерзкой стесненности», до «холодных пауков» на спине, дала понять, что не прочь обернуть ситуацию в свою пользу. «Кретин! – проговорила она сладко улыбаясь мне. – Гадина! Я была свеженькой маргариткой, и смотри, что ты сделал со мной. Я, собственно, должна была бы вызвать полицию и сказать им, что ты меня изнасиловал. Ах ты, грязный, грязный старик!» Подливая масло в огонь, она жаловалась, «что у нее там внутри все болит, что она не может сидеть, что я разворотил в ней что-то». Трудно сказать, чем бы это закончилось, если бы он не сообщил ей о смерти матери. «В веселом Лепингвиле» он купил ей в утешение множество вещей и далее сообщает: «В тамошней гостинице у нас были отдельные комнаты, но посреди ночи она, рыдая, перешла ко мне и мы тихонько с ней помирились. Ей, понимаете ли, совершенно было не к кому больше пойти».

На этом заканчивается первая часть истории, и вот ее итог: выясняется, что некий эстетствующий выходец из чопорной Европы так же далек в своих чувствах от его знаменитых предшественников, примером которых он вдохновлялся, как двенадцатилетняя американская девочка от Лауры и Беатриче. Нравы действительно меняются, причем, стремительно. Если Ставрогина из «Бесов» совращение малолетней доводит до самоубийства, а героя «Волшебника» (1939 год) за то же самое настигает, так сказать, кара божья, то в Америке в 1947 году с этим худо-бедно можно жить. Более того, герой признается, что «где-то на дне темного омута я чувствовал вновь клокотание похоти – так чудовищно было влечение, возбуждаемое во мне этой несчастной нимфеткой!». Все это он сообщает нам для того, чтобы «отделить адское от райского в странном, страшном, безумном мире нимфолепсии». Тем более странно, что он видит адское пламя там, где его в 1947 году не видит церковь и римское право. Или греша, он надеется остаться святее папы римского?

«Тогда-то, в августе 1947-го года, - повествует далее герой, - начались наши долгие странствия по Соединенным Штатам», а с ними «ненасытная, беззаконная любовь». Выглядело это так: «Лолита разваливалась, невыносимо желанная, в пурпурном пружинистом кресле или в саду на зеленом шезлонге… и у меня уходили часы на улещивания, угрозы и обещания, покамест я мог уговорить ее мне предоставить на несколько секунд свои пропитанные солнцем молодые прелести в надежном укрытии пятидолларового номера перед тем как дать ей предпринять все то, что предпочитала она моему жалкому блаженству». «Малолетняя наложница», «двенадцатилетняя зазноба», «веснущатая и вульгарная егоза» - это все она, Лолита. Постепенно герою открывается то, до чего ранее ему не было дела, а именно: ее небогатый внутренний мир, в котором все причуды и незрелые прелести возраста уживались с мещанской обыкновенностью. «Сочетая в себе прямодушие и лукавость, грацию и вульгарность, серую хмурь и розовую прыть, Лолита, когда хотела, могла быть необыкновенно изводящей девчонкой» - жалуется герой. «Ее внутренний облик мне представлялся до противного шаблонным: сладкая, знойная какофония джаза, фольклорные кадрили, мороженое под шоколадно-тянучковым соусом, кинокомедии с песенками, киножурнальчики и так далее – вот очевидные пункты в ее списке любимых вещей». К этому новое беспокойство. «Благодаря, может быть, ежедневной любовной зарядке, она излучала, несмотря на очень детскую наружность, неизъяснимо-томное свечение, приводившее гаражистов, отельных рассыльных, туристов, хамов в роскошных машинах… в состояние припадочной похотливости». Тревожило же то, что «маленькая Лолита отдавала себе полный отчет в этом своем жарком свечении», коим пользовалась вовсю, отчего наш герой «прямо из сил выбивался, чтобы доставить Лолите всевозможные удовольствия». «Каким я был вдумчивым другом, каким страстным отцом, каким внимательным педиатром, обслуживавшим все телесные нужды моей полубрюнеточки!» - восклицает герой. Но несмотря на все его старания «чудесному миру, предлагаемому ей, моя дурочка предпочитала пошлейший фильм, приторнейший сироп. Подумать только, что выбирая между сосиской и Гумбертом, она неизменно и беспощадно брала в рот первое», за что получила от него прозвище «ледяная принцесса». И словно оправдываясь: «Я вовсе не стремлюсь создать впечатление, что мне не давалось счастье. Милый читатель должен понять, что странник, обладающий нимфеткой, очарованный и порабощенный ею, находится как бы за пределом счастья! Ибо нет на земле второго такого блаженства как блаженство нежить нимфетку. Оно «вне конкурса», это блаженство, оно принадлежит к другому классу, к другому порядку чувств… Невзирая на ее гримасы, невзирая на грубость жизни, опасность, ужасную безнадежность, я все-таки жил на самой глубине избранного мной рая – рая, небеса которого рдели как адское пламя – но все же рая». Таково его представление о счастье, заставившем его забыть обо всем на свете. Он обрел счастье, и теперь его задача – удержать его насколько это возможно. Ведь он «вовсе не преступный сексуальный психопат, позволяющий себе непристойные вольности с ребенком». Подтверждением его благодатного обхождения - случай на природе, когда Лолита после того как все было кончено, всхлипывала у него в объятиях – «благотворная буря рыданий после одного из тех припадков капризного уныния, которые так участились за этот в общем восхитительный год». Возможно, это одна из причин, по которой теперь уже полудевочка-полуженщина не спешила покинуть своего великовозрастного любовника. Был ли у нее выбор? Безусловно – она могла обратиться в полицию и продолжить жизнь в сиротском приюте, но вместо этого выбрала сожительство с мужчиной почти втрое старше ее. На годовщину их сожительства он - «скорее опустошенный, чем окрыленный торжеством страсти, она, пышущая здоровьем, с расстоянием между подвздошными косточками не больше, чем у мальчика» и вроде бы всем довольная, если не придавать значения «ее всхлипываниям ночью – каждой, каждой ночью – как только я притворялся, что сплю». И пусть он считает, что с ней он освободился от своего отроческого наваждения, это не так: перед нами все тот же обладатель «тайно горящих желез», в котором влечение к маленьким девочкам отныне подкреплено сексуальным опытом, отчего их «длинное путешествие… осквернило извилистой полосой слизи прекрасную, доверчивую, мечтательную, огромную страну». Останься он таким до конца романа – и это действительно была бы «высоколобая порнография». Так что же должно произойти, чтобы этого не случилось?

Между тем герой замечает «определенное изменение к худшему в нравственном облике Лолиты». «По мере того, как все человеческое в ней приходило в упадок, - отмечает он, - моя страсть, моя нежность, мои терзания только росли; и этим она начала пользоваться». Например, «хорошо учитывая магию и могущество своего мягкого рта, она ухитрилась …увеличить премию за эту определенную услугу до трех и даже четырех долларов!» Удручающее и вместе с тем ожидаемое открытие. Одно дело занятия любовью со сверстниками и совсем другое с взрослым мужчиной. В первом случае это свободное волеизлияние, во втором – принуждение, за которое как минимум надо платить. И именно к этому времени относятся два весьма знаменательных признания героя. В первом случае он, увлекаемый от Лолиты некой женщиной для досужей болтовни «оглядывался на свою единственную любовь», о втором он признается так: «Иногда… я… буквально на четвереньках подползал к твоему креслу, моя Лолита» чтобы «уткнуться лицом в твою шотландскую юбочку, моя любимая!» Слова «любовь» и «любимая» как два робких шажка к искуплению, как магический свет, от которого край адских небес его рая подернулся голубовато-пепельным свечением. Герой обнаруживает, что влюблен, а значит, готов ревновать, тем более что поводов к тому предостаточно («ревновал ее к каждому встречному мальчишке»). Поймав ее однажды на лжи, он требует от нее объяснений. Лолита «сидела развалясь, выкусывая заусеницу, следя за мной глумливым взглядом бессердечных, дымчатых глаз… и с приступом тошной боли я увидел ясно, как она переменилась с тех пор, как я с ней познакомился два года тому назад. Где моя нежность к ней? Разрушенный миф! Она находилась прямо в фокусе моего накаленного добела гнева. Мгла вожделения рассеялась, ничего не оставив кроме этой страшной светозарности». Далее следует «отвратительная, нестерпимо-громкая сцена», во время которой Лолита «говорила непечатные вещи. Она кричала, что люто ненавидит меня. Она сказала, что я несколько раз пытался растлить ее в бытность мою жильцом у ее матери. Она выразила уверенность, что я зарезал ее мать. Она заявила, что она отдастся первому мальчишке, который этого захочет…». За этим следует ее велосипедный побег в дождливую мглу, метания героя, поимка беглянки и бурное примирение, во время которого герой демонстрирует способность «лить потоки слез во все продолжение другой бури». Далее следует предшествующий побегу Лолиты, нарастающий шквал подозрений, последняя ссора с первым и последним рукоприкладством, «а затем – раскаяние, пронзительная услада искупительных рыданий, пресмыкание любви, безнадежность чувственного примирения… В бархатной темноте ночи …я целовал желтоватые подошвы ее длиннопалых ножек – я дошел до последних унижений и жертв… Но это все было ни к чему. Мы оба были обречены. И вскоре мне пришлось перейти в новый круг адских пыток». Пыток любви, а не похоти, заметим мы.

Продолжилось их «фарсовое путешествие». Героя мучают безотчетные подозрения в отношении якобы следующих за ними третьих лиц, которые Лолита в присущем ей шутовском тоне лениво отметает. Тем не менее, их сексуальное партнерство продолжается. Только сексуальное, ибо ничего другого Лолита дать ему не хочет и не может. Впрочем, это не мешает ей бывать прелестной «и при навевании этих нежных чар (этюды актерского мастерства), и при мечтательном исполнении других волшебных обязанностей». «Но все это было ничто по сравнению с неописуемым зудом наслаждения, который я испытывал от ее теннисной игры - признается герой. – Могу только сказать, что это было дразнящее, бредовое ощущение какого-то повисания на самом краю – нет, не бездны, а неземной гармонии, неземной лучезарности». И далее следует непревзойденное, завораживающее описание Лолиты на корте – описание, которое под силу только несказанно влюбленному поэту. Приглашаем читателей самим в этом убедиться (ч.II, гл.20). Скажем только, что эстетическое любование субъектом любви способствует возвышению и облагораживанию его. Среди прочего герой в своих мечтах доходит до 2000 года, где он - «ее седой, смиренный, притихший муж, бывший ее тренер, престарелый Гумберт». Притом что она «столь жестокая и коварная в обыденной жизни» он «любил ее безнадежно», и «ей было всего лишь четырнадцать лет». Перед неисповедимостью их отношений он дает себе слово: «Буду, конечно, бороться. Бешено бороться. Лучше все уничтожить, чем от нее отказаться». Что ж, задача не из легких, если вообще разрешимая. О том, в кого превратилась его девочка, свидетельствует сцена у бассейна, в которой Лолита играет с собакой. «Она кидалась туда-сюда в своих ацтеково-красных плавках и бюстгальтерчике, и было что-то восторженное, чуть ли не безумное в ее резвлении, далеко превосходившее простое веселие». За ней наблюдал один из купальщиков («влажные черные волосы – вернее, остатки волос – прилипли к его круглому черепу, усики над красной губой казались мокрой кляксой…») и Лолита, «зная, что он смотрит на нее, наслаждается его похотливым взглядом и напоказ для него скачет и веселится – мерзкая, обожаемая потаскушка!», да так, что герой «со своего места почуял мускус ее возбуждения». Свое потрясение герой описывает так: «Я вдруг сел на траву с совершенно невероятной болью в груди, и меня вырвало потоком каких-то бурых и зеленых веществ, которых, насколько мне помнится, я не ел». Так возвещает о себе грядущая беда. И если по прошествии некоторого времени герой мог уже не думать «о недавних своих конвульсиях на газоне в Чампионе», то он «никак не мог поладить с другой мукой: знать, что Лолита так близка и вместе с тем так горестно недостижима, и так любить ее, так любить как раз накануне новой эры, когда по моим волховским исчислениям она бы должна была перестать быть нимфеткой, перестать терзать меня…». Вот тут-то она от него и сбежала.

Далее следует «подробное описание последних трех пустых лет, от начала июля 1949 до середины ноября 1952», общее впечатление от которых: «в жизни, на полном лету раскрылась с треском боковая дверь и ворвался рев черной вечности, заглушив захлестом ветра крик одинокой гибели». Отзвуком «крика одинокой гибели» признание героя: «До конца 1949-го года я лелеял, и боготворил, и осквернял поцелуями, слезами и слизью пару ее старых тапочек, ношенную мальчиковую рубашку, потертые ковбойские штаны, смятую школьную кепочку и другие сокровища этого рода». И вот пространное признание, в котором он словно отступает с завоеванных позиций и возвращается на круги своей порочной страсти: «Я был бы плутом, кабы сказал (а читатель - глупцом, кабы поверил), что потрясение, которое я испытал, потеряв Лолиту, навсегда меня излечило от страсти к малолетним девочкам. Лолиту я теперь полюбил другой любовью, это правда – но проклятая природа моя от этого не может измениться. На площадках для игр, на морских и озерных побережьях мой угрюмый воровской взгляд искал поневоле, не мелькнут ли голые ноги нимфетки…». И вот как видится герою в постдолоресовом настоящем («додолоресовое былое») его порок: «Кто знает, может быть, истинная сущность моего «извращения» зависит не столько от прямого обаяния прозрачной, чистой, юной, запретной, волшебной красоты девочек, сколько от сознания пленительной неуязвимости положения, при котором бесконечные совершенства заполняют пробел между тем немногим, что дарится, и всем тем, что обещается…». То есть, его «извращение» не есть недостаток его психической конституции – оно опосредствованно несовершенством самого человеческого существования, а стало быть, в той или иной степени присуще всем, хотя и не всеми осознается.

Так продолжается до сентября 1952 года, когда он получает письмо от Лолиты («Я замужем. Я жду ребенка… Я узнала много печали и лишений») и едет к ней в «торговый городишко в восьмистах милях на юг от Нью-Йорка». Находит дом, звонит в дверь. «Порывистое приближение, шарканье, и шум (гуф) распахнувшейся двери». Перед ним новая Лолита: «Выросла дюйма на два. Очки в розоватой оправе. По-новому высоко зачесанные волосы, новые уши… Она была откровенно и неимоверно брюхата». «Убить ее, как некоторые ожидали, я, конечно, не мог. Я, видите ли, любил ее. Это была любовь с первого взгляда, с последнего взгляда, с извечного взгляда». В разговоре он узнает имя ее похитителя и то, что тот был «единственный мужчина, которого она безумно любила». «А я – я был, конечно, не в счет?» - спрашивает герой. «В ее бледно-серых глазах, за раскосыми стеклами незнакомых очков, наш бедненький роман был на мгновение отражен, взвешен и отвергнут, как скучный вечер в гостях, как в пасмурный день пикник, на который явились только самые неинтересные люди, как надоевшее упражнение, как корка засохшее грязи, приставшей к ее детству». И вот во что обратилось его либидо, его низкое и гнусное сумасшествие: он глядел на нее, «безнадежно увядшую в семнадцать лет, с этим младенцем в ней… глядел и не мог наглядеться, и знал… что я люблю ее больше всего, что когда-либо видел или мог вообразить на этом свете или мечтал увидеть на том… Вы можете глумится надо мной и грозить очистить зал суда, но пока мне не вставят кляпа и не придушат меня, я буду вопить о своей бедной правде. Неистово хочу, чтобы весь мир узнал, как я люблю свою Лолиту, эту Лолиту, бледную и оскверненную, с чужим ребенком под сердцем, но все еще сероглазую, все еще с сурьмянистыми ресницами, все еще русую и миндальную, все еще Карменситу, все еще мою, мою… Все равно даже если эти ее глаза потускнеют до рыбьей близорукости и сосцы набухнут и потрескаются, а прелестное, молодое, замшевое устьице осквернят и разорвут роды – даже тогда я все еще буду с ума сходить от нежности при одном виде твоего дорогого, осунувшегося лица, при одном звуке твоего гортанного молодого голоса, моя Лолита».

Выздоровление состоялось. «Бездны расчетливой похоти» обратились в небеса нечеловеческой любви. Согласитесь: влюбленный педофил – уже не педофил, а курьезный экспонат кунсткамеры любви. Такой человек заслуживает если не прощения, то хотя бы сочувствия, и если у сочувствия есть оттенки, пусть оно будет прохладно вежливым. Осталось заслужить его, то есть, подкрепить поступком. И он его совершает. Он убивает похитителя - «…этого полуодушевленного, получеловеческого шута, этого злодея, содомским способом насладившегося моей душенькой…». В свое оправдание Куильти заявляет, что не похитил Лолиту, а «спас ее от извращенного негодяя». Кто из них двоих больший негодяй, решать читателю. Сам же герой выносит себе следующий вердикт: «Если бы я предстал как подсудимый перед самим собой, я бы приговорил себя к тридцати пяти годам тюрьмы за растление и оправдал бы себя в остальном». Ирония, однако, в том, что приговорят его за убийство, а растлению кроме его слов подтверждения не найдется. Что ж, порок многолик. Невозможно представить, до какой низости может опуститься человек. Но не в его случае. В нем нет как сказал бы отец леди Чаттерлей «не ведающего раскаяния сластолюбия».

Таковы реперные точки эволюции героя, такова совокупность чувств, поступков и событий, погубивших по меньшей мере четверых участников этой повести. Перед нами история о том, как «законоуважающий трус» убивает в себе растлителя, а после убивает некоего Куильти – того самого соблазнителя Лолиты, что поставил растление малолетних на широкую ногу. И здесь следует вернуться в самый разгар повествования (гл. 25, часть II) – туда, где автор, словно спохватившись, заявляет: «Эта книга – о Лолите». Тем самым он как бы смещает центр литературной тяжести с психически нездорового героя на истинную героиню повествования. Жертва он, а не Лолита. Гумберт Гумберт не оригинален, оригинальна Лолита. Она подобна новому виду бабочки, которую автор обнаружил и описал. Ее главное отличие от прочих – ускоренный жизненный цикл. И думается, не случайно она обитает на просторах Нового Света, который, к слову сказать, плоть от плоти Старого Света. Призрак Аннабелл Ли витает над этой рано и против воли повзрослевшей девочки. К сожалению, ранний опыт ничему ее не учит, и она от одного маньяка сбегает к другому, выбрав из двух зол большее. «Это она заставила меня перевезти ее в более веселое прибежище» - признается ее соблазнитель. Нет, он не негодяй, оправдывает она его, он «замечательный человек во многих смыслах», хотя и «совершенный монстр в половом отношении» говорит Лолита о человеке, жизнь которого на ранчо «состояла сплошь из пьянства и наркотиков» и который заставлял ее делать «странные, поганые, фантастические вещи. Дикие вещи, грязные вещи». А все потому что «он не был как я (Г.Г.) или она, а был гений». Не оттого ли автор обрекает Лолиту на раннюю смерть, что не желает ей того незавидного будущего, которое ее ждет?